Сергей Лойко: Кто бы ни пришел за Путиным, Крым придется отдавать
Писатель и журналист Сергей Лойко о Крыме, российском президенте, профессии журналиста и о своих планах.
Об этом он сообщил в программе «Подія» Миколы Вересня.
– Ты фронтовой корреспондент?
Я никогда не был фронтовым корреспондентом.
– Но была война в Ираке, была война на востоке Украине.
Это спасибо российской империи. Потому что я был директором московского бюро газеты Los Angeles Times, а до этого корреспондентом, фотографом, чуть ли не водителем – постепенно я сделал такую карьеру в журналистике. И поскольку я работал в Москве и из Москвы, то в мою сферу ответственности, в сферу ответственности московского бюро Los Angeles Times входило все так называемое, как они любят называть «ближнее зарубежье». Причем Афганистан почему-то был ближнем зарубежьем. Я там был два раза. Ирак оказался ближним зарубежьем. Но как-то так случилось, что все, что связано с Россией, – это всегда война. Это, знаешь, такую монету, как я хотел бы сделать, знаешь, где орел и решка: на одной стороне – война, на другой – Россия.
– Почему? Это характер национальный? Это что? Почему так получается, что Россия и война – это уже многие годы синонимы?
Причин много. Я назову одну из них. Россия, Советский Союз в 45 году «потерпел победу». Лучше бы он «одержал поражение». Понимаешь, как немцы. Где немцы сейчас, где японцы сейчас – и где Россия. Вот этот вот синдром такой фальшивой победы, когда на руинах стояли и били себя в грудь, издавая победные кличи, вместо того, чтобы подумать, что было не так со страной, что она ввязалась в эту войну. Ведь нельзя сказать, что Гитлер напал на Россию.
– Это неоднозначно, по крайней мере. Там Сталин тоже многое сделал.
Трудно сказать, кто более виноват в том, что произошло.
– И это излечимо?
Я думаю, что нет. Я думаю, что российская империя в том виде, в котором она существует сегодня, она, конечно, должна распасться, как, в принципе, и любая империя.
– Когда ты начал об этом думать? Потому что эти мысли не приходят русскому человеку просто так.
Микола, в детстве мне очень нравилось, обожал историю. Потому что история российской империи вся состояла из битв. И мне как мальчишке это было очень интересно: Ледовое побоище, Куликовская битва. А сейчас выясняется, что и битвы куликовской никакой нет.
– И побоище такое сомнительное.
Побоище тоже было. Но там тевтонцы провалились под лед, а легкая русская конница – нет. Я боюсь, что там даже русских не было. Потому что никакой легкой конницы у них не было. Это была татарская конница. Александр Невский платил татарам дань, регулярно ездил в Орду. И умер, как говорят, потому что его там отравили. Может, он мало заплатил.
– Хорошо. Распад империи может быть. Но что сейчас думают русские люди? Ты бываешь в России иногда?
Конечно, бываю, у меня там кот живет. Я должен его навещать.
– У них в головах происходят хоть какие-то изменения? У них э тот «крымнаш» уже закончился или как? Что они думают?
«Крымнаш» вполне закончился на примитивном уровне, на уровне толпы. До всех уже доходит, что Крым – это черная дыра. И в любом случае в ближайшие десятилетия, скажем, Крым придется отдавать. И я даже могу сказать, как это произойдет. Знаешь, можно получить что-то, украв что-то, а можно отдать что-то, украв. Они точно так же отдадут Крым, как получили его – незаконно, нелегально. Кто угодно, кто придет за Путиным – скажем, условный Медведев или Навальный – ему придется возвращать Россию в лоно Объединенных Наций. Сейчас все смотрят на Россию как на дикого распоясавшегося медведя. И пока Крым не вернут, ничего хорошего в России не будет. А ведь будет все хуже, хуже и хуже. Крым, в конце концов, станет для России таким ключом, который превратит Россию в Атлантиду – и она потонет. И поэтому любой человек, который придет за Путин… Скажем, я бы пришел – я бы сказал: ребята, мы украли – давайте отдадим. Вот и все, просто волевым решением Крым вернул. Но я никогда не буду президентом, по многим причинам.
И поэтому, кто бы ни пришел за Путиным, Крым придется отдавать. И как они это сделают? Я могу поспорить на сто долларов. Отдадут так. Приходит условный Навальный или Медведев и говорит: так, ребята, перед пацанами неудобно получилось, Крым как-то плохо мы сделали, потому что действительно мы провели референдум под дулами автоматов. Мы то понимаем, что это не совсем так, но так считает мировое сообщество. А мы должны быть частью этого мирового сообщества. И главная ошибка. И начнется все с развенчания культа Путина. По «Первому каналу» объявят: «оказался наш отец не отцом, а сукою». И мне интересно, что эти все журналисты, которые участвовала в похоронах журналистики вчера, в очередных похоронах российской журналистике, что они скажут, как они будут объяснять, что Путин совсем не тот, за кого он себя выдавал.
Я отвлекся. Как будут возвращать? Медведев скажем: поэтому мы проведем настоящий референдум, без дул автоматов. И они проведут референдум.
– И там будет 90% за Украину?
Нет, там будет точно так же, как и было, но мы никогда, как тогда не знали, как было, так и сейчас не узнаем.
– Но скажут они именно так, что это украинская территория.
Считать никто ничего не будет. Вот так они и соблюдут и овец, и волков, и вернут Крым, но без войны.
– Это, конечно, очень смешно. Ты задавал вопросы Путину. Когда ты в одном зале, в одном месте с ним находишься, у меня есть впечатление, что он внутри очень неуверенный, и вот все его действия как раз не действия человека широкого, уверенного, спокойного. Он какой-то мельтешащий человек. Такое впечатление, что его сильно били в школе, какие-то там комплексы колоссальные, психополовая травма была нанесена.
Я не знаю. Но юмор действительно у него такой казарменный. Я бы даже не сказал, что казарменный, а такой, знаешь, в разных учреждениях курилка… сейчас вы выходите на улицу курить, а там курилка была на этаже. И вот на этаже собирались мужики и курили. И вот в той организации, в какой он работал, в этой «гэбешной» курилке все стояли и курили, а он, наверное, не курил, а просто стоял, чтобы послушать анекдоты. Не знаю, с какой целью. И вот он нахватался там этих анекдотов.
– Как он выглядит? Многие люди, которые с ним разговаривали – я знаю иностранных корреспондентов, которые с ним разговаривали, – они говорят, что он вербует в первую секунду. Он такой обаятельный, когда тет-а-тет. Когда много людей – не знаю.
У этих иностранных корреспондентов – «стокгольмский синдром». Когда попадают в объятия к Путину, они так счастливы тому факту, как какой-нибудь Марк Франкетти, что он просто будет сходит с ума от того, что он поговорил с Путиным. И даже не имеет значения, что Путин говорил: я был там, посмотрите, я с ним разговаривал. Все вот эти интервью с Путиным, все пресс-конференции Путина – они не имеют значения никакого информативного, потому что это событие не ответов, а вопросов. А от Путина ты никогда не получишь ответ. Путин – это просто хронический лжец. И у него еще комплексы «голого короля». Я думаю, он утром просыпается каждый день: ах, я президент, блин, я же президент – что-то мне надо срочно президентское сделать… а начну-ка я войну. И сидит вот эта вся команда Кириенко и думают, как же им сделать «оживляж». Надо поставить клизму какому-то медведю. Уже ставили. Но это был белый. Давайте бурого найдем. И так далее. И вот на таком уровне все происходит. Страна просто в судорогах живет… У Путина кампания предвыборная никогда не кончается. Все говорят: вот Путин начал кампанию.
– Это говорит о слабости. Если человек хочет доказывать, и если ты большой, то ты доказал себе раз в жизни – и уже ходишь спокойно.
Ты часто с голым торсом фотографируешься?
– Нет. Стараюсь не делать этого.
Ты же красивый, вроде, мужик.
– Был когда-то. Сейчас – не особо. Но было время.
Но Путин очень любит это. Это тоже важно. Сейчас очень интересная ситуация с «оживляжем», который в стране происходит. Есть такая книга моего любимого писателя – Курта Воннегута – «Колыбель для кошки». И вот в этой замечательной книге двух американцев после кораблекрушения выбрасывают на остров Сан-Лоренцо. Это самая такая дыра, самая нищая страна, где ничего нет вообще, ни ископаемых, ничего, где все живут в абсолютной нищете. И эти ребята придумывают «оживляж». Один из них становится президентом, а другой, которого прозвали Боко-нон – он становится диссидентом, который изобретает свою религию, какую этот президент тут же запрещает. И вся жизнь острова тут же оживляется. Они – друзья, они – не разлей вода. И они всю эту книгу… Этот президент ловит своего лучшего друга, чтобы уничтожить. Так и здесь с выборами то же самое получилось. Этот Сергей Кириенко, этот киндер-сюрприз – он для «оживляжа» привел Ксению Собчак. И сейчас посмотрите, что она говорит.
– Это же опасно для Путина.
Нет, совсем не опасно.
– Слушайте, но люди никогда не слышали нигде. И тут приходит девочка и говорит: а все-таки в стране очень много плохого.
Приходит девочка, которая одновременно с этим говорит, что у меня ежегодный доход… Я не люблю считать чужие деньги. Но раз она об этом заявила – я напомню – мой годовой доход 2 миллиона долларов. И потом она этой стране, которая помнит ее только как ведущую скандального шоу «Дом-2», она вдруг начинает… даже с ее уст нагорная проповедь показалась бы богохульством. Поэтому от Собчак было бы больше пользы, если бы она с пеной у рта славила бы Путина.
– Хотел бы поговорить о войне. Очень близкого друга в Ираке потерял.
Тараса Процюка. Ты знаешь, что я был рядом с ним, когда это случилось.
– В той же гостинице.
Я стоял на балконе под Тарасом. И Тарас – такой замечательный парень. Я его обожал, мы были хорошие, я не могу сказать, друзья. Но у нас очень теплые отношения были. Он всегда шутил. Его женщины любили, девушки сходили от него с ума. Он душа был в любой компании. И он стоял тогда. Мы все стояли на балконах, чтобы снимать. Он стоял на балконе и снимал мост через реку Тигр.
– Он снял свою смерть.
На которой стоял американский танк. И там был какая-то перестрелка. Танк стоит, крути все время пушкой. И на войне нельзя очень долго находиться на одном месте, если ты, конечно, не солдат. А Тарас находился очень долго на одном месте.
– И подумали, что наводчик.
Нет. Там просто случился блик, как я это понимаю. То есть он камеру держал. И когда солнце приняло какое-то положение, получился блик. И блик выглядит как выстрел. И в глазах у наводчика в танке это отобразилось. Он профессионал. Он тоже стрельнул.
– Понятно. А что тянет людей не войну: мужчин, которые держат в руках не винтовки, а какие-то фотоаппараты, киноаппараты и так далее? Почему люди туда ездят? Я меня есть свой ответ – чтобы потом хвастаться. Потому что, если ты приехал живой, на тебя смотрят как на героя. Это очень мужское.
Это какой-то жлобский подход.
– Не знаю. Я думаю, что это подход не жлобский, а человеческий. Потому что точно так же смотрели в пещерах. Когда ты привез кусок мамонта в пещеру детям и женам, то на тебя смотрели с восторгом, потому что ты им дал возможность не умереть с голода, а все-таки накормил.
Может, какой-то элемент есть в этом. Но журналист любой по своей природе тщеславен, в хорошем смысле. Ему хочется быть лучшим. Это соревновательная работа. Это все время спорт. Мы считаем рейтинги, мы хотим выиграть. Мы хотим, чтобы о нас говорили, мы считаем лайки под своими передачами. И смотрим: а, у этого канала было столько-то, а у нас столько – почему это произошло. И все время идет эта бесконечная гонка. Я работал в газете Los Angeles Times 25 лет. И мой редактор Майкл Паркс, главный редактор. Одно время он был директором московского бюро, лауреат Пулитцеровской премии. Он мне сказал: «Сережа, мы обслуживаем животное, которое всегда голодно. Мы должны каждый день кормить это животное, которое не может насытиться». И журналист… Писатель может написать книгу. Я сейчас написал книгу – и все, меня знают как писателя этой книги. А когда я был журналистом в Los Angeles Times, мне каждый день приходилось, как Путину, доказывать, что он президент. Мне приходилось каждый день доказывать, что я журналист. Потому что ты хорош только настолько, насколько хороша твоя последняя статья. Стоит тебе написать какую-то ерунду – и про тебя тут же мигом забывают.
Поэтому война – это тот момент, когда журналист может понять, что значит профессия до конца, для чего он это делает. Это момент истины. Ты можешь быть хорошим журналистом, прекрасным оператором на улице. Ты попадаешь на войну – и вдруг у тебя все без фокуса, все дрожит. Это проверка тебя как журналиста. И если кто-то считает, что мы ездим на войну, чтобы хвастаться… Ну, я не знаю. Многие люди хотят похвастаться. Это, в общем-то, не запрещено законом. Но я что-то не видел в Донецком аэропорту очереди с иностранных журналистов, чтобы туда попасть. Понимаешь? Я не особенно рвался. Но так сложилось. Я считаю, что мне повезло. Потому что я оказался с камерой в руках в Донецком аэропорту. У меня не было никакого «competition». Там не было ни одного журналиста. Четыре дня я мог не спешить. Я мог думать. Я не должен был бегать. Но если только не спасался от пуль или что-то там, ложился ничком, когда стреляли из «мухи» со второго этажа по двери в штаб. И для меня это было не наслаждением войной.
– Это очень страшно. Но я имею в виду, когда ты вышел живым, у тебя возникает: ух, я вышел живым. Вот этот момент.
Нет, у меня этого не возникает. Может быть, я привык уже. У меня были страшные случаи в Афганистане, в Таджикистане на гражданской войне. Я упал в пропасть на машине. И я помню, как мы летели. Пропасть – это не такая пропасть, как в кино, куда 300 спартанцев сбрасывают этих самых персов. А такая пропасть – в 45 градусов. И водитель уснул, и машина покатилась. Это было возле Хорога на Памире. И там мы летели метров сто, наверное. Она переворачивалась-переворачивалась. И я вдруг поймал себя на мысли, что мне интересно – долетим ли мы до воды или нет. Потому что я понимал: если мы долетим – нам конец. А там были огромные камни. И перед самой водой мы врезались в этот камень. Встали. Машина вся была разбита. У нас были поломанные руки-ноги, но все остались живы.
– А что ты сейчас делаешь?
Я сейчас снимаю. Я хочу, чтобы это был очень интересный, очень правдивый документальный фильм про гибридную войну. Этот фильм, я не буду рассказывать, о чем он. Мы все вместе посмотрим. И я никогда не был режиссером, я никогда не был оператором. Мне помогают замечательные ребята здесь. Я понимаю, что я хочу видеть. Не знаю, получится ли это у меня. Но это фильм о реальной ситуации – о том, как была предотвращена, я думаю, не только российско-украинская большая война, а большая европейская война. Может быть – третья мировая.