Дом — прежде всего, это люди: Ахтем Сеитаблаев о Крыме, первом дежавю и крымскотатарском кино

Ахтем Сеитаблаев — известный крымскотатарский и украинский актер и кинорежиссер. В его работах есть и авторское камерное кино, такое как «Чужая молитва» или «Номера», также и масштабные картины, такие как «Киборги» или «Захар Беркут». А также первый и пока главный крымскотатарский фильм «Хайтарма», который рассказывает историю крымскотатарского аса Второй мировой Ахметхана Султана и о трагедии крымскотатарского народа — сталинской депортации в мае 1944 года.

Интервью проходило в Крымском доме. Просторный зал залит светом софитов и два стула — в такой по-спартански простой, но в то же время не лишенной театрального шарма обстановке продолжался часовой разговор о Крыме и кинематографе.

В интервью кинообозревателю «Прямого» актер и режиссер рассказал о первом дежавю, запахе лаванды, ноллановских кадрах аннексии, швейной машинке возвращенной из депортации и то, что для него означает «дом».

Сегодня мы с вами встретились в Крымском доме, накануне годовщины сталинских депортаций крымских татар. Не могу не спросить: что для вас означает «дом»?

Дом — прежде всего, это люди. Для меня это дети и мои родители. Это в первую очередь.

Вы родились в Узбекистане, а в Крым вернулись в 1989 году. Насколько Крым, который вы себе представляли, отличался от того Крыма, который вы увидели в 1989-м?

Это было, если можно так сказать, такое определенное разочарование в первые три дня. Особенно оно ощущалось в тот момент, когда в четыре утра я вышел из самолета и ничего из того, о чем я слышал всю свою жизнь от своих родителей о Крыме не увидел. У меня было представление, что это такая «земля обетованная» — везде море, везде пальмы, везде горы, а люди ходили в белых одеждах. Выйдя из самолета я увидел, что ничего из того, о чем мне всю жизнь рассказывали родители, нет: гор нет, людей в белом одежде нет, пальм нет. А все друзья там остались в Узбекистане.

Через три дня мой двоюродный брат повез меня показать, какой дом выбрал отец в Бахчисарае для того, чтобы приобрести его. Это было 11 июля, было жарко, мы ехали на «Жигулях» шестой модели. Я сидел на заднем сиденье и видел как начинают меняться ландшафты за окном. Я открыл окно и почувствовал аромат лаванды — очень много ее тогда росло в Бахчисарае, потому что там был эфиромасличный завод, который производил масло из лепестков роз, лаванды и тому подобное. С тех пор аромат лаванды — это аромат моей Родины. Такая вот ассоциация.

А потом мой брат повез меня в направлении Большого крымского каньона. И уже там остановились на углу, на таком подъеме, с которого как раз и открывался чрезвычайный вид. Мы вышли из машины. И он мне говорит: «Смотри, это твоя родина». И в этот момент я понял, о чем рассказывали мои родители. Кстати, в этот день мы попали сразу в Ханский дворец. И это тоже было впечатление невероятное. А потом после дворца поднялись пешком на Чуфут-Кале. И там, пожалуй, впервые в своей жизни я почувствовал дежавю. Центральная улица в Чуфут-Кале находится на плато, высоко от уровня моря. Мы идем, и я говорю брату: «Ты знаешь, у меня такое ощущение, что я здесь был. Я точно знаю, что там будет сейчас за углом». А там три здания сохранились. Одно из них — это кенасса. Другое — это дом, в котором жил ученый Авраам Фиркович, если не ошибаюсь. И третье строение — это такой двор, соединенное с жилым помещением и хозяйственными помещениями. Создавали там такой квартал. И я знал точно, что там за углом колодец из камня. Представляете мои впечатления, когда мы возвращаемся, и видим именно то, что я сказал. В тот момент я будто убедился, что я лично действительно имею отношение к этой земле, потому что, кроме того, что я принадлежу к этому народу, к крымским татарам, а тут мне такое подтверждение прямо же на месте.

Вы сказали, что первая ваша ассоциация с Крымом — это запах лаванды. Ваш герой в сериале «Гвардия» также говорит, что первый, у него был знак, когда началась аннексия — это запах лаванды. Он рассказывает, что когда началась депортация, его отец или дед тоже говорили, что сильно пахла лаванда. Что для вас стало первым символом или знаком того, что началась аннексия?

У меня это скорее визуализация. Будто кадр в кино Ноллана. Это было примерно восемь утра, я вышел из квартиры, которую снимал в Симферополе. Окна квартиры выходили прямо на здание Совета Министров Крыма. А это центр Симферополя, собственно. Я выглянул в окно и не увидел там людей. Было рано. Я не задумывался, почему я никого не вижу. Спустился и пошел. А через несколько минут поймал себя на мысли, что что-то не то, чувствую некий дискомфорт. Остановился, начинаю оглядываться и понимаю, что где-то пятнадцать-двадцать минут девятого, центр города, и я один. Никого нет. Тотально никого нет. В конце февраля уже теплее намного обычно, чем в Киеве. И там же деревья начинают понемногу расцветать. И это такой был такой кадр, как в фильме Нолана, будто во сне попал в город, где никого нет. Это было как-то так непонятно. Ни о какой аннексии или оккупации именно в этот момент ощущения не было, но было такое ощущение чего-то непонятно.

Потом мне показалось, что я увидел милицейскую фуражку. Подошел и увидел кучу милиционеров. Рядом с ними был какой-то человек в «пикселе». Я спросил: «А что происходит? Почему никого нет здесь?» Он на меня посмотрел и сказал мне: «Скоро узнаете». Это было сказано с такой эмоцией, он очень ждет и хочет, чтобы то, о чем он подразумевает, произошло.

Через несколько дней я поехал в Киев. Собственно, я и должен был возвращаться. Но, выезжая из Крыма, у меня и в мыслях не было, а мы ехали с младшим сыном, что это надолго. Мне казалось, что это на год. Это же невозможно так, чтобы в XXI веке вообще такой абсурд происходил. А уже семь лет прошло.

«Хайтарма» — по моему мнению, это самый главный фильм крымскотатарского народа, по крайней мере уже снят. В нем снялись реальные жертвы депортации 1944 года. Расскажите, какая была атмосфера на съемочной площадке?

Там был ряд чувств. Во-первых, я много лет мечтал снять этот фильм. Не то, чтобы я все эти годы знал точно, как я буду снимать. Было именно желание, была почти оформлена в моем воображении вся эта картина. Конечно, то, что потом получилось — это скорее максимум процентов 30 от того, что я себе думал. Я не то, что особенно о чем-то жалею. Просто когда работаешь в команде со сценаристом, актерами, художниками, вообще вся съемочная группа, если им не безразлично, это вносит определенные какие-то нюансы, и после этого картина или точно меняется, или приобретает какие-то неожиданные и очень интересные черты или эпизоды, или линий персонажей.

Но наиболее волнующим было участие именно людей, о которых ты упомянул. В течение около недели примерно полторы тысячи человек на площадке, которые приехали со всего Крыма. Мы заранее обращались ко всем, кто хочет приехать и помочь сняться, и если у них остались какие-то артефакты, возможно, еще гораздо более древних времен, чтобы они привозили с собой. И они привозили: кто куртку, кто-то кушак, кто-то привозил швейную машинку. В свое время это была единственная вещь, которую успели забрать. А потом уже в депортации эта швейная машинка помогла выжить этому человеку, потому что она что-то шила, обшивала соседей, и таким образом это позволило не дать умереть с голоду своим детям.

Это было очень волнительно, когда, действительно, на площадке было подавляющее большинство людей, которые были депортированы тогда. Тогда они были детьми, а сейчас они уже взрослые люди. И они по возможности приезжали не одни, а привозили с собой своих внуков и вместе с ними снимались. Там было несколько эпизодов таких, с одной стороны, якобы и смешных, но этот смех был горький. Я помню, как снимали в Бахчисарае ночью на одной из старых площадей. Где было около пятисот человек на площадке. Там был эпизод, где татар сгоняли в вагоны, а сверху на них кричал «энкаведист». После команды «стоп» ко мне подходит группа взрослых мужчин, мои земляки, им далеко за 70 лет. И один из них говорит: «Режиссер хотим поговорить с тобой. А почему мы стоим?» Я говорю: «А что вы хотите делать, что вы должны делать?» Он говорит: «Неужели мой дед, которому было столько-то лет, как мне сейчас стоял бы?» Я говорю: «А что бы он сделал?» Говорит: «Он бы пошел и голову этому «энкаведисту» оторвал». И мужчины, рядом с ним, одобрительно молчали. Я понял, что спорить не стоит. Сделали другое. А этот наш разговор слышала, у меня по крайней мере было такое ощущение, вся площадка. И, конечно, нужно было что-то решать. Я сказал: «Окей, сейчас продолжим». Подошел к своему другу, который как раз играл этого «энкаведиста» и говорю: «В следующем дубле стрельнешь». А у него пистолет «ТТ», конечно, с холостыми патронами. Но это ночь, это площадь. И звук этого выстрела раздается как с какой-то крупнокалиберного оружия. И наступила тишина. Он закричал: «Крымские татары» — бах-бах, и тишина. Потом еще немного сняли, буквально секунд 15-20. Я остановил. Подхожу к этому уважаемого человека и говорю: «А почему вы стоите?» Он посмотрел на меня и говорит: «Извините, я понял»…

Был такой эпизод. Мы снимаем момент депортации, когда загоняют татар в эти вагоны. Я смотрю и понимаю, что одну женщину уже видел, как она заходила в вагон. У нее достаточно характерная внешность, и в руке она держала Коран. Ее невозможно было не заметить. И сколько бы людей не было вокруг, она всегда стояла первой. Видно, что ей много-много лет. И почему-то я ее запомнил. Я подхожу к ней, обращаюсь на родном языке, говорю: «Простите, но вас уже сняли в сцене депортации, не надо вдруг в вагон заходить» Она так посмотрела на меня и говорит: «Сынок, я буду заходить столько, сколько смогу. Можно? » Я ничего не понял, кроме одного — что для нее почему-то это очень важно. А уже через несколько дней после разговора в перерыве с этими взрослыми людьми я узнал, почему они приехали со всего Крыма по нашему зову, и это для них: не трудно им вспоминать, и вспоминают ли они вообще то, в чем сейчас принимают участие , на что получил ответ, что, конечно, вспоминают, что они как раз за этим сюда и приехали, чтобы вспомнить.

Поэтому я никогда не говорю на них «массовка», они работали, как настоящие актеры в массовых сценах. Это удивительное чувство ответственности и вдохновения. С одной стороны, тебя трясет от того, что ты понимаешь, кто будет первыми зрителями. А с другой стороны, чувствуешь необычайное воодушевление, потому что ты видишь и понимаешь, что ты не один, что и их очень много, и как они хотят помочь.

Когда съемки уже почти завершались я подхожу к одному мужчине, который был таким ситуативным лидером среди актеров массовых сцен и говорю: «Простите, я не знаю, как вас зовут, но хочу поблагодарить за то, что вы очень хорошо работали, и на своем примере помогали мне и помогали людям понять, что делать». А он так смотрит на меня и говорит: «И я тебя благодарю. Ахметхан — мой двоюродный брат». Он ни разу за все это время даже не намекнул никоим образом, что он имеет отношение к нашему национальному герою. Он был одним из актеров массовых сцен и лучше всех делал то, что должен был сделать.

Крымскотатарские герои ваших фильмов — это, как правило, герои Второй мировой войны. Почему вы делаете акцент именно на этой теме?

Если вы имеете в виду фильм «Чужая молитва», то я просто не мог пройти мимо этой истории. Как можно пройти мимо истории, когда женщина спасает так много людей с опасностью для своей жизни, и попадает в гестапо, и не выдает этих людей. А потом они продолжают друг другу помогать. А потом через три года советская власть начинает депортировать крымских татар и детей крымских татар. И она успевает доказать, что они не крымские татары, а евреи. И ее депортируют, а она таким образом спасает их во второй раз. Ну и как не тронет эта история? И поэтому она меня зацепила очень сильно. Но когда мы уже имели возможность снять эту ленту — в Крыму снимать нельзя уже было, мы в определенной степени, скажем так, нашли Крым в Грузии. Там и снимали. А если говорить о войне как таковой, я не открою никакой новости, если скажу, что характер человека, его черты и вообще отношения с другими людьми, его убеждения, да и собственно атмосфера, когда тебя испытывает на способность оставаться человеком раскрывается лучше всего в граничной ситуации . Поэтому, возможно, потом появились и «Киборги», и «Захар Беркут», и в определенной степени «Номера».

У вас есть достаточно авторское кино, как «Хайтарма» и «Чужая молитва». В то же время ваши последние полнометражные картины «Киборги» и «Захар Беркут» — это такие масштабные проекты, рассчитанные на массовую аудиторию. Кто вам больше подходит по духу — Бергман или Спилберг?

Очевидно, что Спилберг. Его умение сочетать с точки зрения фабулы абсолютно понятную для любого человека историю, но внутри которой есть место для не только масштаба съемок или количества вовлеченных людей, а скорее, масштаба идеи, вопросы, которые решают, даже если оно кажется очень простым. Якобы такого нового с точки зрения отношения к жизни в истории спасения последнего ребенка из семьи для того, чтобы хотя бы один сын остался жив? Но когда ты начинаешь раскручивать, собственно, как Спилберг, сценарий помогает тебе понять, что за этим стоит не просто история людей, которые сочувствуют, которые имеют сострадание, которые имеют чрезвычайно большое мужество пройти через этот ад для того, чтобы найти этого парня и вернуть его матери, что за этим стоит система координат, которая проговаривает страну, в том числе, ее ценности и фундамент, на котором она стоит. Это простые вещи якобы. Это как сказка. Но как они работают, на каком высоком человеческом и профессиональном уровне чрезвычайно, я бы сказал, поэтической простоты.

Любой фильм Спилберга — это о ценности человека. Хоть это «Спасти рядового Райана» или «Список Шиндлера», хоть «Индиана Джонс» или «Парк Юрского периода». Если посмотреть, в каждой из этих лент тема, где кто-то жертвует собой или готов пожертвовать для того, чтобы спасти. Плохо это или хорошо? Это круто, что человек рассказывает истории, в которой почти всегда есть надежда. Это сказка? Возможно, да, в определенной степени так. Но формировать, поддерживать и создавать надежду в человека, в добро на свете — это очень сложная, но чрезвычайно достойная вещь.

Не требует доказательств гениальность Ингмара Бергмана. Почти всегда, почти в каждой картине он исследует человека в своих граничных условиях, и «считает» столько «демонов» в ней живет и прорывается. Ты смотришь и понимаешь, что почти каждый кадр — это просто отдельное произведение изобразительного искусства: совершенство композиции, цвета, игры — это настолько для меня необъятно и столь велико.

Если Спилберг для меня это вершина, которая расцветает рядом с альпийскими лугами, а зимой покрывается снегом. То есть живет полный цикл всех этих времен года, рождается и умирает, то Бергман — это холодное совершенство, скала, хотя, скорее всего, айсберг.

Сейчас, с новой волной украинского кино, очень отличаются крымскотатарские режиссеры. Можно сказать, что через 5-10 лет в перспективе может вообще существовать отдельная крымскотатарская кинематографическая школа?

Сказал бы так. Хотелось бы в это верить. Есть ребята, которым интересен мир кино, и которые содержательно в нем работают. Это дает веру в то, что, возможно, да. Не знаю, займет это пять лет, или более. Потому что только одна пандемия столько внесла неожиданных таких сложностей. Но хочется верить в это. По крайней мере я знаю, что каждый из нас работает в этом направлении. То есть мы не оставляем свою работу. Но в то же время крымскотатарское кино имеет очень схожие черты с украинским кино. Но я вижу, что в этом ничего плохого нет. В том, что, имея именно тебе присущую черту, но при этом чувствовать себя частью украинского кино, в том числе политически.

Когда Крым вернется в Украину и когда вы вернетесь в Крым, что вы сделаете в первую очередь?

Возьму всех своих детей, родителей и поеду на побережье, и буду просто сидеть и смотреть, как мои дети бегают по берегу моря, как мои родители сидят рядом. И буду чувствовать себя самым счастливым человеком в мире: все то, что я люблю, здесь сейчас рядом…

Специально для Прямого Игорь Кромф

Фото: Евгений Очеретяный

Также следите за «Прямым» в Facebook, Twitter, Telegram и Instagram.