Мария Максакова: Я очень благодарна Украине и украинцам, и Киеву, в том числе, за то, что я здесь чувствую себя как дома, можно сказать, даже дома
Певица Мария Максакова рассказала о профессиональной деятельности, планах на будущее, детях, жизни в Киеве и почему считает Украину своим домом.
Об этом она заявила в программе «Киселев. Авторское«.
– Это очередной выпуск моей авторской программы. И сегодня ее герой – певица Мария Максакова. Маша, я вас приветствую. Поздравляю с Новым годом. И должен сказать, что очень рад видеть вас в очередной раз у нас в студии.
Взаимно. Спасибо, что позвали.
– Хотя на самом деле мы не в студии находимся. На самом деле мы находимся в одной из аудиторий Киевского оперного театра, солисткой которого вы теперь являетесь.
Становлюсь.
– Становитесь.
Спасибо за приглашение. Мне тоже очень приятно. Да, действительно, это гостеприимные стены Киевской оперы. Мне, конечно, очень радостно, что мы именно здесь находимся, именно здесь вы берете у меня такое значительное для меня интервью – первое интервью в 2018 году. Я хочу сама тоже перевернуть ту страницу.
– Тяжелый был год, да?
Это испытание, я бы сказала. Это даже не тяжесть, а это именно испытание.
– Сначала давайте немножко о приятном. Когда вы начнете выступать на этой сцене?
С января.
– И что вы будете петь?
Мой дебют планируется в опере «Запорожец за Дунаем». Гулак-Артемовский – композитор замечательный, который, кстати говоря, написал эту оперу, что удивительно, будучи блестящим певцом, солистом тогда еще Мариинского театра. Ему предложили к собственному бенефису создать некое творение. И вот это творение и было создано – опера «Запорожец за Дунаем», где он исполнил блестяще заглавную партию. И вот таким образом изначально, вроде бы, праздничное мероприятие превратилось в настоящую оперу, которая с большим успехом идет на многих сценах Украины, и не только. И вообще излюбленные совершенно номера. То есть оттуда шлягеры, можно сказать, поют на всех конкурсах. Так что, такой удивительный композитор, современней Глинки, родоначальник настоящей украинской оперы.
– А что еще?
А еще дальше будет что-то еще. То есть, у нас есть планы по поводу «Кармен». Потом у нас еще есть планы на будущий сезон. И еще ряд вводов. Я начала заниматься с замечательной певицей, народной артисткой Советского Союза, героем Украины – Марией Юрьевной Стефюк, которая теперь ведет меня. И я абсолютно ей доверяю. Она предпочитает, чтобы я пела более высокие партии. Поэтому, наверное, меня ждет в следующем сезоне много сюрпризов.
– То есть, вы еще по-прежнему учитесь?
Конечно. Это нормально. Так и должно быть. Я и учу, и учусь.
– А учите вы где?
В Национальной академии руководящих кадров культуры и искусства. Это бывший институт повышения квалификации, который находится непосредственно на территории Лавры. И там студентки, которым я преподаю академический вокал.
– И много студенток?
Пока две.
– А это много или мало, работать с двумя певицами?
Это сложно сказать. В зависимости от того, какая отдача, чего вы хотите добиться.
– Ведь, я так понимаю, это всегда индивидуальные занятия.
Да, конечно. У нас же ремесло, по сути. Это в зависимости от того, какое рвение у студента, скажем так, и сколько у вас сил и желания, энергии. То есть, в принципе, можно и с одним человеком заниматься так, что мало не покажется. В Москве у меня был, конечно, большой класс. У меня было двадцать человек. Хотя я не считаю, что это правильно.
– 20 человек – это на самом деле много?
Это перебор.
– Если с каждым заниматься индивидуально.
Десять у меня числились официально, а десять еще приходили, будучи друзьями тех первых десяти. Ну, да, многовато было.
– Скажите, пожалуйста, гастроли у вас есть?
Да, конечно.
– В том числе зарубежные?
Я только что вернулась из Шотландской королевской оперы. Спела «Огненного ангела» Прокофьева.
– Шотландская королевская опера – это Эдинбурге, да?
Нет, она в Глазго.
– Спели «Огненного ангела».
Да, спела «Огненного ангела». Была очень довольно. Записала у себя в «Фейсбуке», что, так или иначе, Прокофьев родился в Донецке, нынешнем Донецке. И отрицать возможность того, что у него были украинские корни, не может никто. Однако почему-то меня очень русская аудитория отругала за подобные предположения.
– Ну, такая уж она, русская аудитория.
Да, сказали: как у меня только язык повернулся такое сказать, действительно.
– Там сейчас будут готовы отрицать все, что угодно: и то, что Сикорский родился в Киеве, и был киевлянином.
Нет, они это не отрицают.
– Господь с вами. Я сейчас сознательно это пытаюсь преувеличивать, доводить до абсурда. На мой взгляд, там сейчас такие настроения, что черное называют белым, а белое черным, и отрицают все, что угодно: и киевские корни Булгакова, и киевские корни Сикорского. Всех подряд.
А Чайковского?
– Всех подряд. Как вы чувствуете себя в Киеве? Прижились?
Я считаю, что да. Даже, можно сказать, пустила корни.
– Пустили корни?
Ну да. У меня же все-таки сын украинец. Денис был украинцем – и по крови, и по гражданству, в конце концов. Поэтому я считаю, что да.
– Извините за неприятный вопрос, который я хочу вам задать. Я не раз уже слышал от людей, которые к вам, в принципе, по-хорошему относятся, в том числе, в первую очередь, людей, живущих в России, настроенных отнюдь не пропутински, – что жалко Максакову. Бедная женщина оказалась в такой ситуации: что она там прозябает в этом провинциальном Киеве, ей бы вернуться, но гордость не позволяет. Что бы вы на это ответили?
Причем тут гордость? Во-первых, мне неприятно, что они считают Киев провинциальным. Это, во всяком случае, по-моему, центр славянского мира. И так было всегда. И если были какие-то временные, в историческом контексте очень временные периоды, когда Киев, может быть, не доминировал, как это было изначально, то в контексте именно истории эти периоды не такие большие. И так же, как Рим, так же, как Константинополь, Стамбул или Иерусалим – такие древние города всегда вновь подтверждают. Потому что есть какая-то магия места, есть какие-то особенности географические, как хотите, климатические, может быть, именно из-за тех людей, которые здесь находятся, почва, я не знаю, что обеспечивает именно это. Но там, где возникают такие древние города, – это редкий случай. Можно привести Вавилон, который исчез. А так, по большому счету, все города имеют несколько этапов своего развития. И я думаю, что Киев еще много что скажет миру. Это во-первых.
Во-вторых, Киев на сегодняшний день открытый и уютный, очень ласковый город, который даст большую фору Москве, которая в данном случае совершенно не видит ни человека, ни пешехода, ни гражданина. То есть, там, в принципе, попираются все такие совершенно здоровые экологические права обыкновенного человека, который просто не может, даже если захочет, перейти от Ленинской библиотеки, предположим, дойти до Ленинского проспекта. Там нет возможности такой у человека перейти дороги. Там все придумано, что… мало ли что еще там люди надумают сделать. Там должно быть все исключительно для машин. У меня был случай. Сломалась машина где-то в районе Якиманки. Я поняла, что все, это западня.
Поэтому, что мне сказать, в Киеве подобного не происходит. В Киеве, я считаю, совершенно явно рождение настоящей демократии. Что бы ни говорили, здесь многополярность, здесь абсолютно точно нет сосредоточения каких-то сил в одном каком-то центре. Нет того, чтобы кому-то рекомендовали, как это было мне всегда, что-то говорить, чего-то не говорить. Вот эти вот рекомендации, угрозы, черные списки. То есть, когда меня вызывали на Старую площадь и рассказывали, как я себя плохо веду, и чем это для меня закончится, – ничего подобного в Киеве нет. В силу этого я считаю Киев городом свободы, для себя лично свободы огромной.
Не возвращаюсь и не вернусь я не только потому, что я очень благодарна Украине и украинцам, и Киеву, в том числе, за то, что я здесь чувствую себя как дома, можно сказать, даже дома. А в том числе, потому что я считаю, что государство, которое продолжает нагло покрывать убийцу, который объективно найден, и имя которого известно, если государство продолжает его покрывать и, как ни в чем не бывало, он является добровольно в Следственный комитет РФ и дает там показания, которые мне лично на голову не налезают, – он, видите ли, не был знаком с Вороненковым. Это мыслимо? И всякое такое прочее. Пожалуйста, это ложится в основу того, что никакого отношения к этому не имеет. Хотя это все доказано.
– Вы говорите о вашем бывшем муже.
Он не был мне мужем, начнем с того. Он был моей большой ошибкой, откуда я с большим трудом еле как унесла ноги.
– Не обижайтесь, но я вынужден просто у вас об этом спросить. Как вы пережили, когда узнали, что заказчиком убийства был человек, с которым вы жили?
Это дикость. Потому что я не только с ним, к сожалению, жила.
– От которого у вас двое детей.
Там почти 3,5 года, четыре. Я ему еще потом достаточно упорно помогала в его проблемах. Более того, я его спасла в какой-то момент. И я считала, что у нет не то, чтобы оснований, прав или, тем более… У него даже желания не должно было бы быть заниматься чем-либо подобным. Пускай даже его об этом просили, пускай даже ему в этот момент показалось, что он вырос выше своих метра 53-х. Это другой вопрос. Но он не имел права в отношении меня даже помышлять о подобном. Никакого. А уж не говоря о том, что он оставил, в конце концов, моего сына без отца. Поэтому, что я подумала? Сначала я была, конечно, раздавлена. Это объективно. Сначала я была долго раздавлена, долго пыталась собраться. А потом я подумала: а почему мне должно быть плохо? Это что, я сделала? Пускай плохо будет им. И вот, как мы видим, он вошел в санкционный список Министерства финансов США. Опубликовали новый список, расширенный с персональными санкциями. И одним из десяти человек, которые попали туда, стал он.
– У вас с ним общие дети. Как быть с этим?
Подождать, пока восторжествует правосудие, я надеюсь, и забрать их потом к себе. А как еще?
– Вы этого пытаетесь добиться?
Это же очевидно. Я ключевой свидетель была все время следствия в Киеве. И продолжаю, естественно, всячески способствовать полному раскрытию.
– У вас есть возможность сообщаться со старшими детьми?
Да, они мне иногда звонят.
– Только так, по телефону?
Да.
– Вы сильная женщина.
Вы знаете, мне кажется, когда все получится, когда все будет хорошо, они охотно в фарватере новой жизни, знаете, еще с большим удовольствием окажутся здесь или рядом со мной, скажем так.
– А с кем они сейчас?
Что касается их технического оснащения и материальной базы – тут у них все в порядке. Они учатся в дорогой школе, за ними хорошо смотрят, у них репетиторы. Все то, что было налажено когда-то мной, все это, в принципе, продолжается. Но, конечно, может быть, не в тех масштабах, но в целом поддерживается этот уровень.
– Сейчас мы с вами здесь беседуем. А с кем ваш младший сын?
Мой младший сын с женщиной, которая со мной уже 9 лет. Она сама из Винницы. Только она первые семь лет жила со мной в Москве, а теперь я живу с ней в Киеве. Можно так сказать.
– Возвращаясь к вашей профессиональной деятельности. Мы как-то с вами об этом говорили. Но все, что новое – это хорошо забытое старое. Поэтому я не побоюсь в каких-то моментах повторяться. Ваше оперное дарование, ваш голос – это гены? Как вы думаете? Ведь у вас бабушка была великой оперной певицей, без преувеличения великой.
Да. Чем больше я погружаюсь вглубь этого гранита, тем больше я понимаю ее безупречность. Она действительно была совершенно фантастически одаренной певицей, актрисой. Человеком, способным создать незабываемый художественный образ, как бы, воспарить над всем этим ремеслом, над всеми техническими сложностями. И вот так вот, шутя, преобразиться сегодня в Кармен, завтра в Далилу, послезавтра в Гертруду. Она была удивительной певицей действительно. И она, в общем, моя путеводная звезда.
И, безусловно, сам факт того, что она моя бабушка и я росла на ее записях, во многом, наверное, сформировало мое желание продолжить именно музыкальную свою карьеру, уже начатую в центральной музыкальной школе. В 15-летнем возрасте, когда я училась в девятом классе, в центральной музыкальной школе при консерватории, как пианистка, вот мне взбрело в голову, какое-то неистовое желание – заняться академическим пением. Для этих целей я решила поискать людей, бабушкиных подруг, педагога себе. Но, поскольку, понятно дело, что у меня с бабушкой разделяет почти столетие, меньше, конечно, но большой период времени – естественно, в живых было не так много людей из тех, кто ее помнил, из тех, кто преподавал. Но мне повезло. Я попала в класс к народной артистке Советского Союза Натальи Дмитриевны Шпиллер. Она – выдающаяся певица сопрано. Очень много пела с бабушкой в одних и тех же спектаклях: когда бабушка пела Любашу, например, а Наталья пела Марфу в «Царской невесте».
Поэтому мне очень повезло с моими этими первыми шагами. Более того, это же был пединститут имени Гнесиных, ныне – академия музыки. И поэтому она всегда делала упор не только на то, как человека научить петь, но еще и на то, как сделать так, чтобы это человек, научившись, смог еще и кого-нибудь следующего обучить. Для нее это было важно. И мне, наверное, творческое завещание дала, очень интересное. Все всегда приходят и обсуждают кого-то – коллег, друзей, каких-то там людей, знакомых – с отрицательной стороны: мерзавец, что-то сделал не так, подлая… еще что-то. «Вы мне рассказываете, как будто я вообще этих людей не знаю. Я первый раз слышу. Неужели такое возможно, чтобы они так себя вели». Она говорит: «Вы знаете, вы научитесь разворачивать людей их лучшей стороной к себе. И потом они будут ценить вашу в них веру. И что бы то ни было, они разобьются, но сделают так, что вы в них не усомнились. А если вы будете делать то, что вы делаете, так они будут вам всегда подтверждать свою никчемность.
Поэтому мое начало было интересным, глубоким. Я у нее поступила на подготовительное отделение, на первый курс академии. А потом ее не стало. И наш класс отдали ее ученице – Маргарите Александровне Миглау, у которой я благополучно доучилась, закончила с красным дипломом. Потом прошло стажировку, поступила в аспирантуру. В общем, как положено, весь этот путь студенческий, учебный, образовательный.
Что сказать, много ездила очень по мастер-классам, постоянно пыталась найти что-то еще, поучиться. У кого я только не училась: начиная от Кати Ричарелли, заканчивая Бадри Майсурадзе. Такой у меня был тоже замечательный педагог. Гены нужны. Нужно рвение, нужно желание, нужно сформированное намерение, нужно музыкальное образование перед этим. Далеко не у всех так получается. Потому что у некоторых в 17 лет оказывается, что есть голос, а до этого усилий никаких музыкальных предпринято не было. Надо наверстывать. А сложно наверстать то, что другие люди на десять лет уже впереди вас. А как вы будете это наверстывать? Сложно. Поэтому должно быть очень много совпадений, должна быть выносливость, должно быть здоровье, должна быть удача, какая-то харизма. Потому что, как говорил Гончаров, в конце концов, я все могу вам дать – я вам могу дать рисунок роли, я вам могу дать достаточное количество реквизита, я вам могу создать атмосферу, костюмы, все что угодно, – но масштаб вашей личности я изменить не могу. И когда вы выходите на сцену – это, к сожалению, видно. То есть, здесь должно столько всего совпасть, что мне даже сложно сказать, с чего начать и чем закончить.
– Если я ничего не путаю, бабушка ваша владела совершенно другой, не российской техникой пения. Правда?
Можно и так сказать. Ее муж родом из Черновцов. Это Макс Карлович Максаков, урожденный Максимилиан Шварц. Он родился на Буковине. Тогда это была Австро-Венгрия. Но сейчас я считаю, что… То есть, не я считаю, а это объективно Украина. Поэтому можно сказать, что всю нашу династию Максаковых создал, в общем, украинец. Он родился в Черновцах, как я говорила. И, будучи шести лет отроду, он был такой златокудрый симпатичный мальчуган. Приехала Венская оперетта на лето, на сезон, на гастроли. Отпуск – приятное с полезным. Он начал там выступать в роли всяких там амурчиков, каких-то мальчиков. И он стал там выступать, начиная еще маленьким артистом. Потом гастроли, собственно, закончились. Так вот, он умудрился в шестилетнем возрасте увязаться за этой труппой. В каких он там спрятался фургончиках – я не знаю, с костюмами и декорациями – мне сейчас трудно сказать. Но он увязался за этой труппой. Бабушка с дедушкой, которые его воспитывали, потому что мать у него трагически погибла родами, отец не мог простить ему потерю своей любимой матери… там была какая-то драма. В итоге воспитывали его бабушка с дедушкой. Они его искали-искали, но нет и нет. Они потеряли надежду с ним когда-либо встретиться.
Проходит десять лет. Возвращается такой уже модный какой-то франт с лорнетом золотым. И уже прекрасно выученный драматический баритон, освоивший профессию. И начинает свое достаточно триумфальное шествие. Он становится известным антрепренером в итоге. Сам он довольно много пел. Но тогда были критерии большие. Он был небольшого роста. И он понял, что это будет препятствием для его сольной карьеры. Энергии у него было море. И вот он открыл свою антрепризу, в которой пели выдающиеся певцы, в том числе Шаляпин. Это опера Зимина – ныне там находится горячо мной любимый театр «Геликон-опера». И, кстати сказать, Дмитрий Александрович Бертман – это единственный человек из всего, где только я не работала, чем я только не занималась, все тут же сказали, что я изгнана, отвержена и вообще не вспоминайте. Он сказал, что Максакова работала, работает и будет работать. Потому что мы берем солистов, опираясь на талант, а не на лояльность или политические взгляды.
Так вот, теперь там ныне «Геликон», что мне очень приятно. Потому что это какая-то такая уже глубинная преемственность. То есть там, где была когда-то небольшая опера Зимина, то теперь уже роскошный новый московский театр. И в том числе, они и там выступали. Есть архивные документы. Вообще, он был достаточно известным человеком. И в какой-то момент он попал в Астрахань. Так же, собственно, его антреприза приехала в астраханский театр, с тем чтобы там дать несколько представлений, поставить что-то из имеющейся труппы. И вот он так познакомился с моей бабушкой, которая была его, ну, чуть больше чем на 30 лет моложе. И он еще был еще женат на певице Ксении Арданской, которая, однако, там умерла от холеры, якобы сказав ему: обрати внимание на Марусю. Маруся, конечно, от этого внимания не была в большом восторге.
– Она уже пела?
Она уже пела, но пела не так. Как она сама пишет в своих дневниках, «Детство Маруси» у нее называется – там она пишет, что она совершенно не владела голосом, в том понимании, в каком позже стала понимать, как надо петь. Пела она зажато, плохо, в общем, не так. И заниматься она с ним хотела, конечно. Но она не думала, что это глубоко зайдет. Поэтому, когда он ей сделал предложение, она, конечно, испугалась. Но он сдержал свое слово. Этот Пигмалион сделал свою Галатею. Через два года она дебютировала в Большом театре. Ей был 21 год. Есть чудесное воспоминание Лемешева, как он ее впервые увидел на сцене Большого театра, сидя на галерке где-то. Поэтому, действительно, у бабушки в итоге была вот эта вот школа, которую привез с собой Максимилиан Карлович Максаков, обучившись где-то в Вене.
– А в чем разница? Можете объяснить, в чем разница в этих школах?
Сейчас, когда мир стал очень круглый, разницы уже большой нет. Но раньше была довольно сильная. Потому что эта советская школа пения была очень выхолощенная, слащавая, очень плоско, чересчур близко. В то время, как итальянцы пели купольно и кругло, что не отрицало понятности слова, что не отрицало того, что все равно это не было в какой-то бочке. Но, тем не менее, они пели округло. А вот советская школа отличалась вот этой чрезмерной слащавостью. И на звуке это тоже, конечно, отражалось.
– А кто типичный представитель советской школы?
Шумская. Прекрасная певица, в общем-то, с замечательным голосом. Но, если вы послушаете, вы подумаете, что это как-то на сегодняшний день звучит как-то непривычно, скажем так, используя эвфемизм.
– А из мужчин?
Есть разница между тем, как пел Козловский. Хотя он тоже всему научился в разных странах. Но совершенно понятно, что у него была такая вот специфическая серединка. То есть, не то, чтобы все пели поголовно так. Они же все были в такой истерической радости. Вот эта радость, когда транслировалось отовсюду, в том числе со сцены оперного театра. Это иногда противоречит естественному состоянию человека. Потому что пение – это физиологически очень естественный процесс. Поэтому все, что делается избыточно – это все, как правило, не нужно. Это должно быть максимально естественно. И вот советская школа отличалась вот этим дурным оптимизмом, если обобщить. Поэтому, когда говорят, что итальянская школа, там тоже масса всяких разных направлений. Нельзя сказать, что это одно целое. Но, если обобщить, они стремятся всегда к такому звуку, который на перекрестии находится вертикали дыхательной и горизонтали подачи этого всего. Как-то так.
– Вы что-нибудь споете нам?
Да, конечно, я спою. Я спою «Запорожца», которого репетирую.
– «Запорожца», которого репетируете на украинском?
Конечно. Я давно уже освоила. Я не только репетирую – я еще и преподаю на украинском. Виключно українською мовою.
– Раньше вам приходилось сталкиваться с украинским языком?
Я же рассказывала, женщина со мной девять лет уже живет и работает у меня, собственно, которая из Винницы. Когда она приехала, а я человек любознательный, я раздобыла книгу «Тіні забутих предків», и говорю: давайте почитаем. Мне всегда очень нравился украинский язык. Потом мы пели украинские песни: на сольфеджо, на хоре, везде и всегда. Потому что, понятно, они гораздо интереснее, напевнее, мелодичнее и так далее. Поэтому я с большой радостью начала этим всем заниматься. И даже вставляла в свои концерты раньше «Ніч яка місячна…», еще какие-то украинские песни. Но, конечно, приехав сюда, понятное дело, что я и без того, что мне нравилось, погрузилась в полной мере. Другое дело, что я не люблю играть и петь одновременно. Есть люди, которые это делают легко. Я и то, и другое, вроде, делаю неплохо. Но, когда начинаю делать вместе, у меня внимание как-то совершенно… не могу я.
– Вы перфекционист, наверное. Еще и поэтому.
Может быть. Но мне хочется и то, и другое делать достойно.
– А это не всегда получается.
Как у Цезаря не получается.
– Если я правильно понимаю, музыке вы учились, не имея впереди планов заниматься профессионально оперным пением.
Конечно, до 15 лет я просто играла на рояле. Такая школа, надо отдать должное педагогам, что там, хотите вы или не хотите играть – вы будете. Жаль, конечно, что сейчас, к сожалению, сейчас все рушится на глазах. Потому что есть вещи, за которые прямо обидно.
– Рушится?
Безусловно. В законе об образовании будут такие поправки, с которыми я билась, как могла. Но тем не менее. Раньше эти школы относились к Министерству культуры, и в советские времена там была такая звездочка – кроме этих 115 школ в объемах огромного государства. Поэтому нет никакой необходимости чинить то, что не сломано. Я бы так сказала.
– То есть вы хотите сказать, что раньше вот эти музыкальные специализированные школы, грубо говоря, там были поблажки для учеников?
Наоборот. Там было очень все жестко и требовательно. Просто там не было маразма. Там не было того, что сейчас, допустим, нужно столько-то занятий хора, к примеру, в течение недели. Но нет такой возможности технической. Как это называется преобразование? Слово не придумали… Короче говоря, смысл в том, что есть общеобразовательные нормы. Поскольку теперь, оказывается, общеобразовательная услуга. То есть человека не учат, а ему оказывают общеобразовательную услугу. И вот эта услуга должна быть ему оказана в полном объеме. Соответственно, когда у них по плану эти общеобразовательные услуги должны быть по географии, а все прекрасно понимают, что они воспитывают музыкантов, и для них профессиональные музыкальные предметы на самом деле важнее, то они поют, распевают, допустим, на каком-то языке названия городов. География на английском – это, соответственно, они будут петь час хором. Ну, маразм. Например, они не могут отказать человек вообще без всяких музыкальных данных. Всего 14 человек в группе или классе. И вот 15-й… Это случай есть. Женщина заставила в одну из школ – я не помню, в каком из городов – принять в класс сына. У него, к сожалению, церебральный паралич. Понятно, что играть ни на каком инструменте он не будет никогда. Но, тем не менее, поскольку он живет в том районе, в каком находится школа, общеобразовательную услугу эта школа обязана ему оказать. И по судам они постоянно возвращались обратно в этот класс. Я к тому говорю, что это достаточно деструктивное влияние нового времени, которое, к сожалению, вряд ли оставит камня на камне после себя.
– Если бы это только сводилось к проблемам среднего или профессионального образования. Возвращаясь к вашей новой жизни в Киеве, появился ли у вас круг общения, новые друзья, знакомые?
Я считаю, что более чем. Потому что друзья, как известно, познаются в беде. Во время моего благоденствия у меня, мне казалось, было очень много друзей. Но, как выяснилось, практически никого из тех, кто был способен как-то сохранить лицо хотя бы. Я не говорю про то, чтобы оказать мне какую-то поддержку или что-то.
– Кроме упомянутого вами руководителя московской «Геликон-оперы».
Остальные не справились с этой сложной задачей. Может быть, еще несколько буквально человек, мене публичных, менее известных. Есть еще буквально на пальцах одной руки. Даже моя собственная семья не справилась со всем тем, что произошло. Причем, что меня удивило, мне всегда казалось, что это такие диссиденты со стажем. Папа – иностранец, ФРГ. Мама, вроде бы, всегда… дом был открыт, двери были людям, которые, в принципе, для той системы были достаточно проблемными, что ли. То есть, у мамы часто бывали Высоцкий, Любимов. Много тех людей, которых объективно та система считала какими-то, ну, не оппозиционерами, но, во всяком случае, уж точно не наперсниками этого режима. А тут что с ними произошло? Это для меня просто загадка абсолютная. Я думаю, если это может произойти с моей мама, которую я, в общем, считала человеком, может быть, не смелым, но достаточно трезвомыслящим, то что уже говорить об остальных. В принципе, как-то вот так. Удивление.
– А все-таки, что за круг у вас здесь образовался?
Здесь у меня образовался круг – в основном, конечно, это музыканты. Но не только. То есть я достаточно много работаю над новым репертуаром. У меня возникает, соответственно, достаточно большой круг коллег. Среди них появляются люди, с которыми я начинаю ближе общаться. У нас возникают новые какие-то творческие планы, какие-то новые горизонты. И есть люди, которые думали о том, чтобы я попала преподавать. Я подружилась с сыном ректора консерватории. Был такой замечательный ректор Киевской консерватории – Олег Семенович Тимошенко. Он был ректором почти 30 лет. И до того – проректором. Он консерватории посвятил 50 лет своей жизни. И это были те самые годы, когда Киевская консерватория просто звенела на весь Советский Союз, составляя конкуренцию московской и санкт-петербургской, ленинградской. Его сын – он профессор. Правда, он культуролог, он не музыкант. Хотя закончил школу Лысенко как дирижер хора. Он как-то очень проникся моей судьбой. И, собственно, можно сказать, за руку отвел меня в академию руководящих кадров, где я с удовольствием начала преподавать. Там чудесный, умнейший профессионал – ректор Василий Гнатович Чернец, с которым я постоянно во взаимодействии нахожусь. Там тоже у меня появляются друзья среди преподавателей. Соответственно, я начинаю работать в театре. Я безумно благодарна Анатолию Анатолиевичу Соловьяненко и Чупрыне, соответственно, за то, что они мне не только дали возможность реализоваться творчески, а и за то, что они мне посоветовали начать заниматься с Марией Юрьевной Стефюк, которая просто преобразила многие мои представления о вокале. И я просто счастлива, что такой великий человек и такая великая певица находят для меня довольно-таки много времени. И мы два-три раза в неделю с ней по полтора-два часа занимаемся.
Поэтому вот круг. Соответственно, есть какие-то там люди, так или иначе из политики, которым что-то интересно, которые хотят пообщаться, что-то для себя понять. Есть бизнесмены, которые неравнодушно относятся к культуре, к искусству. Есть меценаты. У меня был достаточно успешным опыт с принятием закона о меценатской деятельности в России. Они 15 лет не могла этого сделать. Потом я все-таки его написала, и все-таки он был принят. В Украине, конечно, было бы неплохо, если бы такой закон возник. У меня есть люди, которые интересуются и этой стороной жизни тоже. Но я считаю, что, в принципе, здесь с чистого листа мне повезло со всем. То есть, у меня есть замечательный директор, пресс-секретарь, которая очень хорошо справляется со своими, так сказать, для нее немножко новыми обязанностями, потому что с музыкантом она раньше не работала. Но у меня замечательный дом, у меня растет очаровательный ребенок. Жаловаться мне не на что.
– А российская пресса, российские СМИ вас по-прежнему преследуют? Какой-то количество нормальных СМИ в России осталось. Они, правда, на обочине жизни. Я имею в виду тех, которые любили полоскать ваше имя и придумывать фейковые истории.
Я же там была у них уже и наркоманкой, и валютной проституткой. Что мне только не приписывали. Я просто в шоке была от изобилия и фантазии. Но дело в том, что я все думала: а чем, собственно, я могу противостоять этому явлению? Потому что это безостановочно. Уже хотелось, в конце концов, сменить артистку в этом реалити-шоу. Было такое впечатление, что как будто шоу еще не закончено, что что-то еще должно произойти.
Я думаю, что если бы не то, что мне лично Петр Алексеевич Порошенко и украинское государство выделили охрану в тот момент, я не знаю, что бы со мной на самом деле было. Потому что вы человек очень опытный, и думаю, что понимаете, что такое российское телевидение, и сколько стоят программы, сколько стоит провести на одном канале 35 передач, ток-шоу на одну и ту же тему. На другом канале – десять. Еще на одном – пять. То есть, в общей сложности это все цифры, которые уже далеко за 50 перевалили. Это же какой должен быть импульс – финансовый, я не знаю, какой еще, идеологический – чтобы вот этим заниматься. Но, вот это все проанализировав, я была признана поисковой системой российской «Яндекс» самой популярной женщиной 2017 года.
– Да что вы говорите.
Да, я королева «Яндекса». И, соответственно, я вот это все проанализировала. Думаю, что же делать, у меня воруют какие-то интервью, какой-то непонятный шпионаж. Что самое интересное, видимо, догадываясь, что у меня большое доверие к вашему каналу и лично к вам, Евгений, они решили, что проверка будет самой поверхностной. И, представившись журналистами вашего канала, ко мне заявились какие-то репортеры, шпионы, можно сказать, из «НТВ». Тоже, в общем-то, вам, наверное, не совсем чужого места когда-то.
– Абсолютно чужого сейчас.
На сегодняшний день – да.
– Потому что только три буквы осталось от того «НТВ», где когда-то я имел честь работать. А сейчас – только три буквы. Как на заборе.
«Независимое» оно бралось изначально? «Н» – это что такое?
– Ну, это история такая, на самом деле очень смешная. Дело в том, что официальной расшифровки аббревиатуры «НТВ» не существовало. Мы с моими коллегами, которые создавали канал, долго спорили. Кто-то говорил, что это будет «новое телевидение», кто-то говорил, что это будет «независимое телевидение», кто-то говорил, что это будет «наше телевидение». А потом наш первый президент Игорь Малашенко – тот самый, который сейчас возглавляет штаб Собчак – сказал: так, ребята, мне надо в пять быть в регистрационной палате, поэтому компания будет называться «Телекомпания НТВ», без всякой расшифровки. И вот так это и родилось. Потому что мы так и не договорились, как расшифровывать «НТВ».
Но зато теперь можно расшифровать совершенно по-новому.
– Если включить, что называется, творческое воображение…
То эти буквы можно расшифровать по-разному.
– Как угодно расшифровать при желании.
Я, пытаясь противостоять этому явлению, завела свой собственный видеоблог. Сейчас это почва для новых дискуссий. Теперь хотя бы я руковожу этим процессом. Потом они, безусловно, это обсуждают. Конечно, с разных сторон. Безусловно, все равно льются какие-то помои периодически. Но все равно это уже материал, который присутствует от первого лица. И уже никто не ходит за мной, не шпионит. Потому что это надоедает, в конце концов, в жизни. Но вот нашла такой способ противостояния.
– Вот эти вот «НТВшники», которые работали под прикрытием «Прямого канала», они чего от вас хотели?
Чтобы я ответила на 20 вопросов. Пришел человек, начала задавать эти вопросы. Человек очень нервничал. Задавал вопросы наиглупейшего содержания. В результате, когда я посмотрела на вот эту самую программу на «НТВ», я пришла только к одному выводу: фактически моей прямой речи там буквально какие-то секунды. Потому что из всего того, что я говорю, как бы ни стараться меня вывести из себя, я даже не становлюсь от этого другим человеком, – все равно я слежу за своей речью. Взять они практически ничего не смогли. Единственное, что они смогли сделать – они сняли с какого-то такого ракурса, как-то подсветив, что такое впечатление, что мне лет 80. Это единственное их достижение.
– Мы переместились на сцену Киевского оперного театра, где вам предстоит скоро дебютировать.
Я уже дебютировала. Но мне предстоит уже полноценный спектакль скоро.
– Вы имеете в виду то ваше выступление, в конце?
Я имею в виду, что я три недели назад здесь пела.
– А вам предстоит дебют уже в полноценном спектакле на этой самой сцене.
Кстати, по-моему, очень уютно. Как вам ощущение зрительного зала со сцены?
– Вы знаете, я честно вам скажу, я в своей жизни только однажды снимался на театральной сцене. Это было в Москве, когда я делал документальный фильм, посвященный юбилею Юрия Петровича Любимова, покойного. Я был на сцене «Таганки». Но она, конечно, совсем другая. Там сцена легендарного московского «Театра на Таганке», который на самом деле столько родил свободомыслящих людей в свое время в Советском Союзе, которые потом очень много сделали для того, чтобы страна переменилась, как она переменилась в конце 80-х, в начале 90-х годов. Это другая тема. Смотрю на эту сцену, на зрительный зал, на оркестровую яму. И вспоминаю, что вот там в проходе, около оркестровой ямы 1 сентября 1911 года был смертельно ранен российский премьер Столыпин. Но это отдельная грустная тема. А мы все-таки об опере.
Смотрите, как нам повезло. Сейчас проходит световая репетиция. И мы можем, благодаря этому, очутиться на сцене и никому не мешать.
– Нам повезло. Потому что мы специально не договаривались. Периодически свет меняется и меняется картинка. Мария, скажите, вам на скольких сценах в своей жизни приходилось выступать?
На многих. Я не считала.
– А какая самая лучшая? Не в обиду киевскому театру будет сказано.
Я просто очень любила петь на сцене Мариинского театра. Потому что я практически всегда пела в составе с Гергиевым. Когда он дирижирует, он, конечно, создает удивительное музыкальное пространство вокруг себя. Жизнь преображается, становится динамичной. Вокруг очень много интересных зрителей. За ним ходит толпа его почитателей, его продюсеров, переводчиков. Такая нетипичная ситуация для обыкновенного российского театра. Потому что они работают абсолютно по европейским и американским стандартам. Поэтому, когда мне приходилось там гастролировать и приезжать в какой-то оперный театр за границей, я уже привыкла к такому приблизительно менеджменту, принципу работы. Наверное, там мне очень нравилось. Причем мне очень нравилось на основной сцене. И хочу сказать, что по ощущению, которое возникает со сцены, глядя в зрительный зал, есть определенное сходство. Потому что дирекция была единой в свое время: Большой, Малый, Мариинский и Кировский… вернее, тогда Мариинский и Киевский – это же были четыре театра, объединенной единой дирекцией. Поэтому, видимо, не удивительно, что что-то общее в атмосфере все равно сохранилось той еще, имперской, красивой.
– А Одесский?
Ой, Одесский театр – фантастический.
– Вы пели там уже?
Нет, я там еще не пела. Я там была несколько раз. Но там все сошлось. Там он замечательно отреставрирован, там чудесная акустика, там все воедино действительно сошлось. Львовский, Одесский… ну, во главе, конечно, Киевский, Харьковский, наверное.
– А если говорить о мировых сценах, самая впечатляющая мировая сцена, на которой вам приходилось выступать? В La Scala пели?
Нет, в La Scala, кстати, нет. Но я занималась какой-то деятельностью полуполитической. Я периодически отказывалась от того, что могла бы сделать. Ну, Musikverein, может быть, в Вене – Золотой зал тоже впечатляющий. С Мариинским театром много гастролировали по разным городам Европе. В Лондоне тоже красивые сцены. Знаете, именно Королевская опера – вот все? А много разных красивых залов? Сейчас мир такой круглый. Зависит не сколько от того – где. А столько – с кем и при каких обстоятельствах.
Напомним, ранее «Прямой» сообщал, что организатором убийства экс-депутата Госдумы России Дениса Вороненкова является российский вор в законе Владимир Тюрин. Об этом сообщил генеральный прокурор Украины Юрий Луценко.
Напомним, 9 октября Генеральная прокуратура завершила расследование уголовного дела об убийстве бывшего депутата Государственной Думы России Дениса Вороненкова. «Следствие установило, что убийство совершил 23 марта 2017 примерно в 11:00 30 минуте гражданин Украины Парошов Павел Александрович по предварительному сговору с гражданами Украины Василенко, Лосем, Левенцом и Тарасенко. Непосредственного исполнителя — Парошова, как известно, он был застрелен после совершения преступления. Лося и Тарасенко — задержаны. Василенко и Левенец находятся в розыске за пределами Украины «, — подчеркнул Луценко. Парошов, как оказалось, 8 лет назад был гражданским мужем Марии Максаковой.
Украина обратится с запросом в РФ для экстрадиции заказчика убийства Дениса Вороненкова гражданина России Владимира Тюрина. «Мы будем обращаться к экстрадиции. Уже после ответа мы дальше будем принимать дальнейшие решения. Я не исключаю, что это будет международный розыск или заочное осуждение «, — подчеркнул генеральный прокурор Юрий Луценко 9 октября.
Также следите за «Прямым» в Facebook, Twitter , Telegram и Instagram.