О мечтах, жажде мести и отказе признавать вину: единственная в Украине женщина осужденная на пожизненное дала эксклюзивное интервью «Прямому»
От редакции: Интервью записано и опубликовано в октябре 2017 года
– Любовь Кушинская – единственная в Украине женщина, осужденная на пожизненное заключение, которая упорно до самого конца отказывается признавать себя виновной. Расскажите, пожалуйста, сколько вы здесь уже находитесь?
— В этой колонии я нахожусь с 2005 года.
– А всего в заключении?
— 20 лет.
– В чем вас обвинили, за что вы сидите?
— Меня обвинили в убийстве. Убиты двое мужчин. Из них одного я не знала вообще. А со вторым – это по фамилию Дрожджаль – меня познакомил Роман Станик. Он мне был близким человеком. Именно он и заказал этот приговор. Задолжен мне очень большую сумму и заказал этот приговор.
– Кому заказал?
— Заказал приговор в апелляционном суде Львовской области.
– Давайте по порядку. Когда это все началось?
— Это началось в 97 году во Львове.
– И что вас связывало с этим человеком, Романом Стаником?
— Мы сожительствовали.
– И долго это продолжалось?
— Немало времени.
– У него была другая семья?
— Да, перед этим была другая семья, и у меня была другая семья. Но когда у меня погиб брат с папой в автокатастрофе, и когда муж вынес предложение выехать в Америку на постоянное место жительства, я маму оставить не могла. И однозначно, осталась во Львове. И муж уехал, а я осталась с мамой и дочерью. У Романа Станика – мы уже на это время были знакомы – это где-то в 86-87 году мы были знакомы – его жена сильно ревновала ко мне, хотя между нами ничего не было. Я Роману очень сильно нравилась.
– Сколько вам тогда было лет?
— Начали сожительствовать… Меня посадили в 34 года. то есть с 32-х лет.
– У вас что-то разладилось?
— Да. Он вошел в доверие. Он меня попросил, чтобы я одолжила денег, 20 тысяч долларов, под заставу квартиру, под залог, скрывая то, что квартира неоднократно была заставлена. Согласно нашей договоренности, 24 июня в 97 году мы должны были с Дрожджалем встретиться у нотариуса Полянской. Под нотариальной конторой ждал мой водитель. Он, согласно нашей договоренности, не пришел, где-то полтора-два часа. То есть я его ждала. Была подготовлена доверенность, было записано в книге регистрации. Только осталось подпись поставить. Он не пришел.
А нотариус меня попросила: говорит, может, не надо будет ее аннулировать, скажи об этом обязательно. Он же был гарантом – Станик. Говорит: покажешь ему. Я думаю, к чему я буду за этим Дрожджалем искать… правильно? Я покажу Станику, что я была, а он не явился. Я не искала за Дрожджалем. Я поехала на стройку, где я расстраивала дом под детский садик частный. И под вечер, где-то в 20:45, они сами зашли. Это зашел Дрожджаль и этот мужчина – как оказалось, что это был его тесть – ко мне во двор, когда я уже хотела ехать к Станику. В сумочке у меня было 20 тысяч долларов, с которыми я ездила к нотариусу. И говорит: согласно нашей договоренности, я не смог приехать. А говорю: а откуда вы адрес взяли? Я говорю: я тут не живу. Он мне не сказал. Говорит: я не хочу выдавать этого человека. Говорит: я вас очень прошу, я вас просто умоляю, дайте нам, пожалуйста, выручите… потому что мы думали, что мы уже не будем одалживать у вас деньги.
Я эти деньги под гарант Станика, и он меня все-таки уговорил, я дала. Мы вышли со двора. Я дала эти деньги, 20 тысяч – это было две пачки по 10 тысяч. Вышла я со двора. И села на такси. Мы прошли проулок. Это было уже после девяти. Потерпевшая указывает 21:20. И мы… Он пошел в свою сторону, а я поехала к Роману. Я взяла такси, поехала к Роману. Вышла я с машины. А он как раз вышел с подъезда и садился в государственную свою машину, в форме, все. Я говорю: «Роман, согласно нашей договоренности с Дрожджалем, я пришла с деньгами, а он не пришел». Говорю: «Он нашел меня по адресу, где я не живу». Я говорю: «Я тебя очень прошу…» На следующий день мы договорились с ним утром у нотариуса: пожалуйста, приедь на эту встречу.
На следующий день я приезжаю – Роман меня ждет под нотариальной конторой. И говорит: «Ты знаешь, когда ты дала деньги – люди пропали». Я говорю: «Как пропали?» Я говорю: «Роман, подожди, доверенность не подписана, договор купівлі-продажу мы хотели оформить». Я говорю: «Что за обман?» А он говорит: «Слушай, я тебя очень прошу, не отдавай никакой доверенности». Я говорю: «Подожди, как не отдавай?» Я договорилась с нотариусом, что я приведу этого человека, он распишется, и покажу эту доверенность. Говорит: «Ни в коем случае никаких документов, чтобы ты не отдавала». Говорит: «Давай, может, сделаем так. Пойдем к нотариусу, сделаем дубликат этой доверенности, которую она выписывала ранее, подделаем эту подпись вместо него, спасая эти 20 тысяч долларов».
Я послушала, так как была молодая. Он был намного старше от меня. Разница между нами была, по-моему, 16 лет. Он старше намного был. Я послушала его и сделала это. В декабре я нахожусь дома. Мне позвонили и сказали с райотдела: «Любовь Васильевна, вы можете в райотдел приехать, там по поводу вашей фирмы». Я говорю: «У меня по фирме, по-моему, все хорошо». Он говорит: «Приедьте, пожалуйста». Ребенок пошла на танцы. Она занималась танцами бальными. И я больше оттуда не вернулась. Мне сказали: «Вы причастны к убийству на основании человека, который написала явку с повинной, что вы совершали преступление, убивали. Вы арестованы».
– В убийстве кого вас обвинили? В убийстве тех людей, которые продавали квартиру?
— В убийстве этого Дрожджаля.
– Мне не все понятно. Тем более, может быть, не понятно нашим зрителям. Еще раз по порядку. Вот этот Дрожджаль и еще какой-то человек предложили вам купить у них квартиру. Я правильно понимаю?
— Дрожджаль.
– Потом они пропали. А потом выяснилось, что они не пропали, а что их кто-то убил, так?
— После того, как я дала этих 20 тысяч долларов.
– И не было между вами подписано ни договора о купли-продажи, никаких нотариально оформленных документов, ничего этого не было? Но в какой-то «прекрасный момент» вас вызвали в отделение милиции и арестовали по обвинению в убийстве двух человек?
— Да.
– А нашли как?
— Я не знаю. Их нашли… Ехать от Львова, согласно воспроизведению, где-то час. Но самое главное, что они пришли – я это четко помню, и на это время указывает потерпевшая – в 20:45. Я дала эти деньги. Мы вышли со двора. И она говорит: я еще хотела вернуться, говорит потерпевшая, посмотреть на номера машины. Это ее такие показания. Это было тогда, когда мы свернули в переулок. То есть мы в это время еще находимся во Львове. То есть в 21:20. А в приговоре они обвиняют, что в это время, когда я встречалась с Дрожджалем, в это время… уже час езды, уже происходит убийство.
Получается, что я как телепат: и одновременно нахожусь с ними во Львове, и одновременно я уже этих людей как бы убиваю. И еще выкидываю оружие… То есть это меня уже человек оговорил. Понимаете? Выкидываю оружие в водоем в какой-то деревне Цеперов. То есть в какой-то водоем. Там ловили рыбалки, юные рыбалки, где-то им было 12 лет… Что они рассказывают? То есть приехала белая машина, уже смеркалося. Это их такие показания. И кто-то что-то кинул в водоем. Они подумали, что будут глушить рыбу. И ребята собрались уйти домой. И пришел этот рыбалка, посмотрел на часы – это было около 10 вечера. То есть это уже было после убийства, за версией. Это надо было… То есть ни со временем не совпадает. Это такое, что…
– Я пытаюсь разобраться в том, что вы мне рассказываете. У вас было оружие вообще?
— Никогда не было. Я не умею пользоваться оружием. Я не умею им стрелять. Я не разберу оружие, потому что я никогда в своей жизни не разбирала никаких оружий и, тем более, не стреляла.
– Хорошо. А для того, чтобы признать вас виновной в убийстве, наверное, нужно было доказать, что это ваше оружие, что, я не знаю, на этом оружие есть отпечатки пальцев?
— Нету.
– Что у вас на руках, на одежде следы от выстрелов, следы пороха. Я не знаю.
— Нету. Согласно экспертизы, пистолет не способен к стрельбе. Самодельная модель, полностью ржавый, разобран полностью. Не доведено, что именно с этого оружия был убит человек. А тем более, какие-то отпечатки пальцев.
– А второй человек тоже был убит из того пистолета? То есть там был два выстрела?
— Нет, там был один выстрел. По преступлению это был один выстрел. Пистолет заклинил. Понимаете? Второй начала убегать человек, вот этот пожилой мужчина начал убегать.
– И что с ним стало в итоге?
— По версии следствия, то есть, этот человек, который меня оговорил, что он догнал его, ударил топором по голове. Вот так.
– Вы одного застрелили, а ваш подельник, который якобы с вами там были и в этом принимал преступлении участие, он топором убил второго?
— Да. Его осудили к 15 годам, так как ему, наверное, обещали, а мне дали пожизненное. То есть он меня полностью оговорил, совершил преступление с тремя людьми, а на этих троих людей указывает семья, Мельниченко, которые шли и видели, как трое здоровых мужиков насильно садили в автомобиль… проходили тогда в этот день. Они возвращались с дачи. И потерпевшего, которого запихали в машину, то есть этого пожилого мужчину, Циневского, они его знали, они работали в клинике.
– Циневский – это кто? Я запутался, простите.
— Циневский – это потерпевший. По делу проходят два убитых мужчина по фамилиям: один – Дрожджаль, а другой – Циневский, которого я не знала. А потом через некоторое время появились эти свидетели. Именно потерпевшие их привели. Потому что умер какой-то сотрудник в этой клинике, и Циневского сын пришел на похорон. И рядом сидел он. И этот Мельниченко сидел возле него. И говорит Циневскому, вот этому сыну: «Юрий, а ты знаешь, я видел, как твоего папу и вашего зятя насильно садили в автомобиль». А он говорит: «А вы не можете этого сказать в прокуратуре, то есть вы можете подтвердить свои показания?» «Да, могу». И они после этого в прокуратуре давали показания. И долгие годы брались вот эти показания во внимания.
Еще очень важно, что после того, как семья Мельниченко об этом рассказала, что было трое здоровых мужчин, которые насильно садили в автомобиль, сын Циневского, Юрий, он сам проводил какие-то расследования: по своим каналам, по своим законам и так далее. И дошло до того, когда я находилась в СИЗО, он открыл двери и ему перерезали горло.
– Господи боже мой.
— Его тоже убили. Я находилась в СИЗО. И тот же самый почерк, что произошло с папой. И тогда появилась статья очередная заказная, что я нахожусь в СИЗО и убиваю людей, заказываю людей. А этого Циневского Юрия я не знала. Я с ним не знакома была. Я его увидела первый раз в суде. Я их маму, Циневскую Ирину, тоже я не знала, я ее никогда не видела. С Циневским я тоже была не знакома. Он единственный раз ко мне пришел в офис. Я его мельком видела, когда он пришел с этим Дрожджалем. Я с ним вообще была незнакома. Никаких договоренностей, никаких встреч не было.
– Я правильно понимаю, что двое людей – один по фамилии Циневский, другой Дрожджаль – были убиты. Следствие утверждает и суд в итоге, как я понимаю, принял эти аргументы и вынес вам обвинительный приговор. Следствие считает, что вы с вашим разнорабочим по фамилии Манько увезли или встретились с этими людьми в лесу и их убили. Вы застрелили из пистолета, который потом нашли где-то в озере. Причем нет данных экспертизы о том, что этот человек был убит из именно этого оружия. И у вас на одежде не нашли следов крови, на руках не нашли следов пороха. И вообще, как я понимаю, соответствующей экспертизы не проводилось, потому что такая экспертиза только по горячим следам может быть проведена. А второго убили топором. А там орудие убийства было найдено, предъявлено суду?
— Нет. У меня со стройки, где расстраивался дом под детский садик, забрали все лопаты. Грунт не найден, чтобы сравнивали грунт, где нашли этих потерпевших закопанных.
– Их нашли закопанными?
— Да, в лесу.
– Их кто-то искал, или это случайно произошло?
— Этого я не знаю. Я до сих пор не знаю, как это произошло.
– Это же существенная вещь: как их нашли, кто их нашел.
— Насколько мне известно… я не могу сказать точно. Я действительно не знаю. Я долго нахожусь взаперти. Я не знаю. У меня нет такой информации.
– Вы 8 лет были под следствием. Вы говорите, что несколько раз были судебные заседания. Сколько?
— До четырех раз.
– Что значит «до четырех раз»?
— А так. Где-то четыре раз. Сегодня – очередное дорасследование. Суд просит восстановить каждого роли. Притянуть всех, посадить под стражу, найти… которые имели прямую причастность к преступлению к этому жестокому. И найти они не могли. Они хотели. И без доказательной базы снова отправляли в суд. И ознакамливали меня просто около года, даже больше. Сегодня приходит следователь и говорит: «Мы с сегодняшнего дня ознакамливаемся с делом». Я расписалась, что мы будем ознакамливаться. И исчез. Через 7-8 месяцев пришел.
– В итоге вам дело не показали, ознакомиться с ним не дали?
— Мне надо было ознакамливаться с адвокатом. Делали так, что я ознакамливалась без адвоката. То есть ознакамливалась очень долгое время. То есть следователь просто не являлся. Сегодня мы расписались, что сегодня… я расписывалась, по-моему, за ознакомление. Я не помню, в соответствии какой статьи. Я не юрист, я вам не могу сказать. Сегодня я подписала, что мы будем ознакамливаться. Он мог прийти на протяжение полугода, может, один раз и уйти. Вот и все. Это и есть подтверждающий документ. Вот что со мной и делали. И в СИЗО… после очередного дорасследования вернулась в СИЗО и сказала, что я уже не выдерживаю, что я буду говорить правду, потому что Станик меня наказал строго. Посылается на то, что я его не знаю, что в кабинете он меня не знакомил с Дрожджалем. И я сказала, что буду говорить правду.
– А поначалу вы этого не говорили? Вы выполняли его просьбы?
— Да. Я выполнила его просьбу: что он меня не знакомил в кабинете… Потом уже со временем заговорила. Мне нельзя было говорить. А после очередного дорасследования, когда объявили, что будет дорасследование, я сказала, что буду говорить правду. Пришли на следующий день, сразу же на следующий день его люди, трое мужчин, не представляясь, с какой инстанции, и пригрозили, чтобы я забыла эту фамилию навсегда. И если одно слово я скажу за Станика, то будет просто беда.
– И вы так ничего не сказали?
— Ну, я так ему поверхностно говорила, но боялась. Начались вот эти так называемые прессинги. В СИЗО карцера просто без оснований. Вот и все. Чтобы я прочувствовала, что это такое. Заставляли меня, чтобы я, можно сказать… открывается карцер. Он говорит: «Мы же будем дружить. Сейчас вы вернетесь в камеру». Зачем это делать – я не знаю. И я отказывалась сотрудничать. И меня оставляли в одной робе, мужской робе 60-го где-то размера. С меня спадали брюки. Под низом были одни трусики. И кирзовые черевики, которые были… у меня 35-й размер, а там были 45-й, без шнурков, без ничего. И выливали мне в ноги хлорный раствор, чтобы я вот так. Через некоторое время меня переводят и говорят, что сейчас пойдешь на перевод. Открывается туберкулезная камера. Была камера с открытой формой туберкулеза. Там находились две женщины. Все вещи закидывают мои туда. Женщин уже там не было. Но пять минут – и они были там. То есть перевели их в другую камеру. Я сказала, что я туда не зайду, потому что там присутствует туберкулезная палочка. Говорит: тогда карцер. Я говорю: хорошо, я пойду в карцер. Я жила в карцере.
– Долго?
— По пять суток, по семь суток. Было такое. подкидывали карты, в которые я никогда не играла. Было и такое. Я такие пытки переносила. У меня открылась язва. Начала кровоточить. Сказали, что это уже все. Мне ребенок передавала лекарственные препараты, и так меня спасали. Адвокат меня спасал. Олег Рудой, он меня спасал. Передавал лекарственные препараты, поддерживал. А так я уже на человека был не похожа.
– Вы в какой-то момент стали говорить? Или это потом до вас дошло, что ваш бывший сожитель по фамилии Станик сыграл роковую роль в вашей судьбе?
— Я очень сильно боялась.
– Нигде в материалах дела этого нет?
— Поверхностно я говорила чуть-чуть за Станика. Но я сильно не углублялась.
– А почему вы боялись?
— Я боялась, потому что я знала прекрасно, кто он, и его возможности. Он тогда был бывшим мужем экс-министра юстиции.
– Той самой Станик?
— Да, Сюзанны.
– Как интересно.
— Когда меня засудили к пожизненному, была проверка с пенитенциарной службы. И среди этой проверки была женщина. Были мужчины, и среди них была женщина. Я не знаю, как ее звали. Она не представлялась. И она мне сказала: «Вам большой привет от Сюзанны». И передала – «Сколько вы будете жить, столько вы будете сидеть». Вот и все. Если она меня увидит: «Сюзанна, я тебя совсем не боюсь. Поверь мне».
– А что же адвокаты не сумели обратить внимание на все те нестыковки, которые…
— Я не могла обеспечить себе адвоката-профессионала. Потому что он мне денег не отдал. И потом он поставил меня под эту сделку. Мне было 34 года. И все деньги, которые там остались, мне надо было… осталась мама больная, дочь. Ей было 16 лет тогда на то время. И я не могла себя защитить.
– То есть вас просто не было денег нанять хорошего адвоката?
— Да, не было. Я не могла себя защитить. Все, что я писала, все обращения, жалобы, объяснения – это все направлялось в мусорник. Оно не выходило никуда. А когда меня уже осудили – мне просто отправляли отписки. Ни в каких инстанциях добиться справедливости не могла. И до сих пор тяжело, никому не нужно. Чисто просто на словах, на домыслах, не додерживаясь статьи 62-й, и так далее, от первого слова и до последнего… Ни свидетелей, ничего нет. Просто единственное – придержались первой явки с повинной этого человека, который написал под диктовку правоохранителей. И все.
– Я не совсем понял. С одной стороны, вы говорите, что все это дело против вас организовал ваш бывший сожитель. Как я понимаю, он хотел от вас избавиться? Так?
— Да. Он задолжал большую сумму. Оказалось, что около пол миллиона долларов. То, что он заказал приговор – это сто процентов. Больше некому. Он лишил меня этих денег, он меня подставил под эту оборудку.
– Попали вы на пожизненное заключение. Вы принимали после этого какие-то усилия, для того чтобы ваш приговор был пересмотрен?
— Да, много. На протяжении долгих лет я очень много писала, обращалась во все правозащитные организации, и в прокуратуру генеральную. Генеральная прокуратура просила перепроверить все факты и отправляла в ту же прокуратуру, которая и выполнила этот заказ. Вот и все. После чего я получала отписки. И так долгие годы. Это бесполезно, это глухой кут… угол. Вы не добьетесь справедливости. Конечно, хотелось, чтобы наше государство было правовое, и чтобы можно было в судах добиться справедливости. Я не говорю, что все судьи выполняют заказы.
– А кто был тот судья, который вас приговорил?
— Долгие годы рассматривал Зварыч.
– Тот самый Зварыч?
— «Колядник». Выполнял все прихоти Романа Станика. Плюс, выполнял все прихоти Богдан Ринажевский, который был вхож в мой дом. Прокурор Львовской области.
– И Зварыч в итоге вам вынес обвинительный приговор?
— После очередного дорасследования передали Макарову. Но долгие годы издевался надо мной – это был Зварыч. И потом Макаров отказывался судить меня. Ну а потом все-таки выполнил все эти прихоти.
– Подождите, вы же говорите, что дела направлялись на дополнительное расследование. То есть получается, что даже Зварыч не решался вынести окончательный обвинительный приговор? Так ведь? Раз дела направлялись несколько раз на дорасследование.
— После очередного дорасследования… я помню, потому что Зварыч все-таки настаивал на том, чтобы найти, которые имеют прямое отношение к убийству, и установить каждого роль, кто и что делал. Он меня восемь лет… долгие годы без единой доказательной базы, без вины долгие годы издевался надо мной. Вот и все. Что я могу сказать? Если он видел, что человек не виновен, он же вынес мне приговор по экономической статье. Наша фирма брала кредит под зерно, регулярно сплачивали, каждый месяц. Не уплатили в последний месяц, так как я уже была под арестом. И он мне перекрыл эти года СИЗО, Зварыч. Я должна была уходить домой. Но на прихоти – я больше чем уверена, что…
– А почему восемь лет?
— Восемь лет издевались надо мной, без единой доказательной базы. Зайти и почитать уголовное дело – вот так надо мной издевались.
– Вам предлагали когда-нибудь признать свою вину?
— Да, предлагали, с самого начала мне предлагали: напишите явку с повинной, и так далее, и все будет хорошо, и вам дадут года. Как я могу вызнать то, чего ты не делал? Я не понимаю. Как я могу написать помилование, если там надо вызнать вину? Я умру, я готова умереть, но я это никогда не сделаю.
– А если бы вы знали, что вас помилуют?
— Нет.
– А почему?
— Нет. Я хочу, чтобы справедливость восторжествовала, чтобы это беззаконие было разорвано по поводу меня. Мне дочь подарила внука. Как мне им смотреть в глаза? Как мне людям смотреть в глаза? Я никого не убивала. Я не способна убить. Как мне жить дальше? У меня сломанная жизнь. У меня украли молодость, у меня убили маму этой брехней, этими заказными статьями. Мама не выдержала – умерла от инсульта в больнице. У меня дочь осталась сиротой. Как мне дальше жить?
– А где дочь?
— Она знает прекрасно, кто заказал этот приговор. Она покинула страну.
– Опасаясь за себя?
— Да, за свою семью и себя.
– Она живет за границей?
— Да.
– А вы с ней общаетесь?
— Общаюсь.
– Но сюда не приезжает?
— Очень редко. Она приезжает так, чтобы даже никто не знал. Она боится очень сильно. Она сильно боится за свою жизнь. Вот и все. Потому что только дочь у меня можно взять. Я не знаю, что мне дальше делать.
– Она замужем?
— Да. Она замужем. Она имеет прекрасного мужа. Она с мужем живет 19 лет уже.
– И дети, наверное, есть?
— Да, двое внуков, которых я не держала никогда на руках. Меня лишили всего. Я не видела, как взрослеет дочь. Я не видела ничего. На это время, когда меня закрыли, дочь училась в лицее экономическом. Без меня она получила высшее образование, получила красный диплом, покинула страну. Все.
– Что вы думаете делать?
— Надеюсь на справедливость. Все-таки я надеюсь на то, что в ближайшее время заработает новый состав Верховного Суда. Возможно, мое дело будет пересмотрено. Возможно. Вот на что я надеюсь. Я не хочу, я не надеюсь, как все остальные женщины, что снимут пожизненное для женщин, за примером всех европейских стран. Я хочу быть оправданной. Я хочу вернуться, я не хочу быть изгоем. Я не хочу, чтобы мне тыкали в глаза – что ты убийца. Я не убийца, я никого не убивала. Я не способна на такое преступление.
– А что же вы будете делать, если действительно вдруг примут такой закон?
— Я буду дальше добиваться. Я сколько буду жить, я буду добиваться. Я хочу с себя это все поснимать – то, что я не делала. Вот и все. Я этим живу. Я с этим ложусь, я с этим встаю, я этим живу. Я живу справедливостью. Я хочу, чтобы эту цепь беззакония разорвали, к которой привязал меня этот Станик. Больше некому было.
– А как вы здесь живете?
— Ой, это тяжело назвать жизнью. Я стараюсь держать себя в руках, иногда падаю, снова подымаюсь. Набираюсь где-то сил и снова… Я обращаюсь к Господу.
– Вы работаете здесь?
— По желанию. Есть желание – работаем. Сейчас, согласно нового закона, можно работать, а можно не работать.
– А вы как?
— В последнее время я случайно сломала руку, левую руку. И перестала работать. Потому что меня подводит чуть-чуть рука. А так, чтобы убивать время, можно выходить на работу.
– Мы здесь походили по территории колонии, по территории вот этого специального сектора для пожизненно заключенных. Я так понимаю, что вы здесь внутри пользуетесь относительной свободой, если так можно сказать? Под конвоем вы не ходите?
— Да. Под конвоем – нет. Передвигаемся по сектору. Мы идем в баню, мы читаем книги, мы идем в столовую, гуляем. Прогулка у нас в любое время. У нас средний уровень, а не максимальный. Я изучаю иностранный, занимаюсь собой, созваниваюсь с ребенком. Вот так.
– А телефон можно иметь здесь?
— Разговоры только при инспекторе.
– Мобильные телефоны запрещены?
— Нет, мобильные можно. Только разговоры в присутствии инспектора.
– Я видел, что в какой-то комнате даже компьютеры стоят.
— Нет. Это одна комната у нас выделена, где находится ноутбук. Мы пользуемся им. Выходим на «Скайп» с родными.
– То есть можно и по «Скайпу» поговорить?
— Конечно.
– Но тоже в присутствии представителя администрации?
— Да.
– Письма по интернету посылать можно?
— Нет.
– Emal слать нельзя?
— Нет.
– А просто читать интернет?
— Читать можно. В соцсети заходить нельзя.
– Нельзя заходить в соцсети. Но вы хотя бы уже знаете о том, что… за 20 лет, которые вы провели в заключении, очень много в жизни поменялось, именно в этой части. Про интернет вы знаете, про мобильную связь знаете, про электронную почту знаете, про соцсети знаете.
— Да. У нас заблокированы соцсети. Нельзя выходить.
– Но электронную прессу читать можно? А телевизор смотрите?
— Конечно, телевизор смотрю, смотрим. Можно фильмы скачивать. Но разрешающие фильмы, познавательные фильмы.
– Это опять-таки администрация?
— Только с разрешения администрации.
– Что смотреть можно, что смотреть нельзя.
— С разрешения представителя администрации.
– А как у вас вообще с администрацией отношения?
— Хорошие, нормальные. Я не могу пожаловаться на эту администрация. Администрация СИЗО – это жах. Это то, что я переносила, это начальником СИЗО… недавно у него были проблемы. Его на взятке взяли. Он бывший начальник оперчасти, который долгие годы издевался надо мной – прихоти выполнял Станика. Когда люди ко мне пришли тогда. Хлорка выливалась. Господь все видит.
– А здесь в Качановской колонии все нормально, да, я так понимаю? Жалоб нет?
— Да. Нет у нас. У меня нет жалоб никаких. У женщин тоже не может быть. Потому что у нас руководство хорошее. Я не могу сказать. Все руководство у нас нормальное. Никаких жалоб не поступает. Наоборот, сочувствуют. Они знают прекрасно, что я очень много пишу, обращаюсь. Они согласны мне как-то помочь. Но как?
– Это не в их компетенции.
— Однозначно.
– Для них, насколько я понимаю, вы просто заключенная. И их обязанность – это просто соблюдать тот режим, который вам предписан судом.
— Да.
– Но при этом по-человечески сам, общаясь с некоторые из тех, кто вас здесь охраняет, почувствовал, что к вам относятся с симпатией и с сочувствием.
— Да, спасибо богу, что есть такие люди.
– А какой режим?
— Режим. У нас без пяти семь просчет. Мы выстраиваемся на улице. Нас всех считают. Завтрак, обед, ужин. Все являемся в столовую.
– Вставать когда?
— Вставать полшестого.
– Отбой?
— Отбой в полдесятого, в десять. Нас закрывают, а потом утром открывают. У нас раньше было совсем по-другому. У нас даже, несмотря на то, что был средний уровень, но… В СИЗО со мной как делали? Я была в робе. Мне нельзя было иметь спортивный костюм, обычную одежду. Одевали мешок на голову, черный мешок, и меня вели к адвокату в наручниках. Вот так делал Гальчишак. Несмотря на то, и зная прекрасно, что с женщинами этого делать нельзя. Но он делал.
– А здесь ничего такого нет? У вас спецодежда, так сказать. И наручники на вас никогда не надевают?
— Нет. У нас человеческие отношения, никто никого не унижает.
– И свидания? Вы сказали, что дочь у вас бывает крайне редко. Но свидания разрешены?
— Разрешены. Ко мне приезжают мои друзья.
– Как часто?
— Почти каждый месяц. Долгие годы. С дочерью я вижусь по «Скайпу». Потому что она мне подарила внучку. Она еще маленькая. Он боится приехать ко мне. Ребенка оставить… А так, друзья – постоянно. Друзья приезжают, сестра двоюродная.
– А длительные свидания вам дают?
— Да, каждые два месяца.
– Это поскольку?
— По трое суток.
– Посылки вы можете получать?
— Да. Я постоянно, регулярно получаю от своих друзей передачи, посылки, цветы, фрукты. Постоянно. Но я получаю передачи одна только в комнате. То есть на нас троих получается. А в СИЗО тоже так было. Раньше у нас были передачи ограничены, ограничения были на передачи. То есть, 8 килограмм можно было. И мне этой передачи хватало всего-навсего на пять дней. А все остальные дни я голодала до следующей передачи. Потому что женщины не получали. Вот и все. Пока не открылась язва. А сейчас у них тоже проблемы – у одной и другой.
– В принципе, сколько разрешено сейчас получать?
— Без ограничений. Фрукты без ограничений, крупы без ограничений.
– А по времени? Как часто можно получать передачи?
— Хоть каждый день.
– В последнее время, скажем так, режим содержания в заключении стал либеральнее?
— Да, намного. Раньше, я помню, 8 килограмм только можно было. С 97 года по 2000 – это была голодовка, процветала голодовка, процветал, можно сказать, туберкулез. Люди сильно болели туберкулезом. Через некоторое время, аж потом разрешили без ограничений хлебобулочные… выпечка, масло, жиры. Если у меня есть возможность, а у другой нет, чтобы… Вот так люди и выживали. А кормили? Хлеб вонял дустом. Девочки пепельницы с него делали, как я сегодня помню. Так называемый борщ был белого цвета, салатового, кочан капусты плавал сверху – и это назывался борщ. Да. Я это помню. А каши скреготели. Были непромытыми, были с червяками. И когда я на ободочек тарелки выложила вот эти все червяки и показываю дежурной – такая была Галина Петровна – я стучу в двери и говорю: «Посмотрите, чем людей кормят». Она говорит: «Ничего, я утром кушала, не умерла». А при обходе прокурора по надзору – это был Прокопов, как сегодня я помню его фамилию – насобирала я этих червяков и обратилась к нему. А он мне сказал: «Любовь Васильевна, вы тут не директор. Если вы хотите, чтобы вас ногами вперед вынесли, то будьте добры, задумайтесь». Вот и все. Я это помню.
Ребенок пришла на свидание. Говорит: «Мама, а что ты делаешь с бельем, что постоянно приходится покупать?» Я скрывала: «Хлорка выедает». Мне пришлось раздавать это белье. Потому что возле меня находились разные страшные женщины. Подсаживали разных, неоднократно судимых, которые не имели права находиться возле меня. И бомжей, и наркоманов, и при ломках. Я была далекой до этого всего. Это было страшно – то, что я проходила восемь лет.
– Это все в СИЗО?
— Да.
– В колонии легче гораздо?
— Я отошла. Я там вообще была на человека не похожа. А тут я отошла. И прекрасное руководство, которое приходит каждый день сюда. Каждый день. Ну вот. Всегда спрашивают: «Какие проблемы? Может, есть какие-то вопросы?» Как ни начальник колонии, так заместитель, так и начальник оперчасти приходит.
– Люди, которые вместе с вами сидят, другие женщины на пожизненном, их двадцать с лишним человек. Я так понял, что некоторые из них совсем одинокие?
— Большинство.
– Ни родственников, ни друзей, ни знакомых?
— Да.
– Ни передач, ни свиданий?
— Да-да. И из них большинство – это женщины с первой судимостью, которые ранее не судимы. Понимаете? Которым можно спокойно заменить на срока. Потому что среди нет ни серийных убийц, ни маньяков. Спокойно. И эти преступления, которые они совершили, ничем не отличаются от преступлений осужденных, которые находятся на общем режиме. Просто это все зависит от наших так называемых судилищ. Не судов, а судилищ. Вот и все.
В зоне этой 54-й колонии отбывала наказание Тарабановская, фамилия ее была. Ее обвиняли в организации папы, мамы, дедушки и бабушки – и ей дали 15 лет. И она по УДО ушла домой.
Валентина Лученинова, которая находится, моя соседка по комнате, ее обвиняют в убийстве. Она признала вину частично, что она дралась со своим мужем, которые долгие годы ее бил, издевался над ней. Он садился в тюрьму, выходил, снова бил ее. То есть вот так, пока не случилась беда. На нее навешали… Они где-то выпивали. Она убила только мужа, который умер в больнице через несколько часов. Это далеко не 115-я. Но, знаете, как, если человек беззащитен, если у него нет адвоката, а доступны дорогие адвокаты, профессионалы – вы знаете, кому… тот, кто имеет огромные капиталы. А такая, как сейчас на данный момент за меня. Когда меня обокрали – как я себя могу защитить? Как бы ты не изучал эти законы – все равно ты суды проиграешь.
Если у тебя денег нет – ты никто и звать тебя никак. И также Валя, которая находится со мной в комнате. Просто все дела надо пересматривать и к каждому в отдельности подходить. Тут были еще две женщины, которые умерли уже. Не дождались.
У нас единственная страна, где существует это пожизненное. Уже давным-давно должны были аннулировать, по примеру европейских стран. Они снимают пожизненное. Наши законы всегда рассматривают в конце дня, когда депутаты уже в зале не присутствуют. Без пяти шесть рассматривался наш закон – не хватило три голоса. Понимаете? В России нет пожизненно, в Беларуси нет пожизненного. Просто заменили бы женщинам на срок, дали бы им просто возможность, дать особенно тем женщинам, которые с первой судимостью, дать шанс. А если, например, будут такие женщины, которые… ну что с этого, если она первый раз, а за ней будет очень большое количество жертв – тогда просто надо пересматривать такие дела. Суд должен подходить, иметь точку зрения на каждого индивидуально. Вот и все. Но это не значит, что… Я нахожусь среди них. Я же вам говорю, поначалу, когда я приехала сюда, мы тут не находились в этом секторе. Я находилась в подвальном помещении. Потом мы перешли со временем. Это бывшее СИЗО переоборудовали, мы перешли сюда. Где-то через год.
– А конфликтов у вас никогда не было с другими заключенными?
— Бывали споры в секторе. Но а так… у нас в комнате нет никаких. У нас мир, покой, понимание. Каждый имеет свою беду. Девочки меня понимают, поддерживают меня всячески. Садимся, пьем чай все вместе. Я не буду пить… если он мой, я не считаю, что он мой. Мы будем пить вместе. Кофе будем пить вместе, кушать будем вместе. У нас нет никаких попреков, нет никаких…
– Из 23 женщин, которые здесь сидят, нет ни одной, которая бы действительно совершила какое-то страшное преступление?
— Есть. Это многократно судимая, которая сидит около сорока лет. Уже всю свою жизнь почти сидит. Вышла – села. Вышла – села. Но это многократно судимая.
– Она опасна для общества?
— Я бы сказала, да. Если честно, да. С ней страшно даже в секторе находиться.
– Вот так вот.
— Я стараюсь ее избегать. Она женщина неправильной ориентации, даже. Это очень страшно. Это у меня с ней были неоднократные, знаете, такие…
– Но такая только одна?
— Да. С утра до вечера она каждый день себе ищет жертву для конфликта. Это страшно держать ее среди женщин, которые первый раз судимы. Она полностью отличается. Полностью – взглядом, всем. Она очень страшный человек. Не надо с ней разговаривать – просто посмотреть и увидеть.
А все дела можно пересматривать и спокойно ей давать срока. Отпускать к детям. Их ждут дети, мамы, папы. У кого есть родственники, у кого нет родственников. То есть, дать им шанс. Женщина с первой судимостью, особенно. Мы ждем-ждем этих законов, а они не принимаются.
– Хорошо. Если вдруг такой закон будет принят, вас могут выпустить. Вы уже 20 лет отсидели.
— Что я буду делать? Со своими друзьями, как мы говорили, я буду дальше добиваться справедливости. Вот и все. Вот что я хочу, о чем я мечтаю – поснимать с себя это. Я не смогу дальше жить. Встречи с должностными лицами. Буду спрашивать, как мне дальше жить. Бросать эту страну? Скорее всего… Я думаю об этом, что, скорее всего, если у меня получится, бросить эту страну. Потому что мне за нее стыдно. И выехать. Но не смогу. Я ее люблю. У меня тут похоронены мама, папа, брат. Буду дальше добиваться. Буду добиваться, пока не поснимают с меня эти абсурды, которые понавешивали на меня. Это оружие, это все. Вы не представляете, что они со мной сделали. Вот и все.
– А бывает, что нас накатывает отчаянье?
— Да. Я падаю духом очень сильно. Иногда бывает. Иногда было такое, что я жить не хотела, хотела уйти из жизни. У меня было так два раза. А теперь я этого никогда не сделаю. Я стараюсь быть сильной. Да, я падаю духом довольно часто. Но потом снова подымаюсь, потом снова падаю духом, потом снова подымаюсь… Сейчас приближается Новый год. Я вам скажу, как это будет. Если, не дай боже, мне придется еще здесь быть на Новый год, наверное, напьюсь каких-то успокоительных таблеток, чтобы его проспать, этот Новый год. Мои любимые праздники – Новый год. Чтобы не смотреть телевизор, как люди веселятся. Вот и все. У меня убили маму. Я не видела, как взрослеет дочь. Убили мою молодость. Что еще? Что можно было? Честно, я жила жаждой мести. Теперь у меня этого нет. Я всем все простила. Я просто хочу получить оправдание. И не надо ничего платить – просто оправдание, чтобы смотреть людям спокойно в глаза. Понимаете? Вот и все. Быть чистой, вернуть свое доброе имя. Вот и все. Работать, быть кому-то нужной.
– Держитесь. Что я вам могу сказать? Удачи вам.
— Спасибо. Я надеюсь, я уповаю на Господа, потому что это в его силах. Надеюсь, что меня кто-то услышит. Может быть, кто-то руку помощи подаст. Вот что я хочу. Много приезжали и обещали, и помогут… Но это были только обещания.
– Спасибо вам за интервью.
— Спасибо.