Олег сейчас похож на узника Освенцима — сестра украинского режиссера Сенцова

Украинский режиссер Олег Сенцов, который незаконно удерживается в российской колонии, продолжает бороться за справедливость, несмотря на проблемы со здоровьем.

Об этом в ефире «Прямого» заявила сестра политического узника Кремля Олега СенцоваНаталья Каплан.

– Что скажете на 100 дней голодовки?

Ну что я могу сказать? Все очень плохо, все катастрофически плохо. Потому что не видно вообще никакого прогресса – ни в освобождении Олега, ни в освобождении других украинских политзаключенных.

– А вы надеялись, думали, что как-то что-то сдвинется?

Конечно. Я надеялась сначала, что до чемпионата мира отпустят, потом – что после. А сейчас, честно говоря, я даже не знаю, на что надеяться.

– Идут разговоры. Меня, например, все время уверяют: «Подожди-подожди, не может такого быть, чтобы… Ясно, что переговоры идут. Ясно, что Путин хочет Сенцова отдать как-то подороже». Я смотрю на это: а куда подороже? Что, в обмен на Крым? Он сам не согласится. Не понимаю.

Я не знаю, чего конкретно хочет Путин в обмен на Олега. Насколько я знаю, он, в принципе, уходит от этой темы с политиками. Вот и все. Не готов обсуждать.

– Вы где находитесь постоянно?

В Киеве.

– Вы не ездили в те края?

Я была на свидании у Олега 5 июля. Тогда это было краткосрочное свидание.

– Это уже он был там?

Да, в Лабытнанги. Это было краткосрочное свидание, которое длилось два часа. Мы общались через стекло, телефонные трубки, и при конвоире, конечно же.

– Мой приятель добрый, журналист Алексей Нарышкин, к 100 дням… Его отправили в командировку туда. Конечно, его туда не пропустят, потому что он Сенцову никто. Но он приехал в этот большой областной центр Салехард и описывает этот Салехард, провинциальный город. И он говорит, что с кем он не разговаривал, никто не знает, что там рядом сидит Сенцов. Почему? Потому что все смотрят телевизор российский, а в российском телевизоре ничего про Сенцова не говорится. Поэтому люди ходят на работу, воспитывают детей, пьют водку, отдыхают и так далее, но они находятся в другом мире.
На что вы надеетесь?

Олег борется, и просто нам тоже сдаваться нельзя. Надеюсь, что все-таки как-то мировые лидеры сумеют объяснить Путину, что смерть Олега для него может аукнуться достаточно серьезно. И допускать этого не нужно, и допускать инвалидности не нужно.

– А вы общаетесь? Мы с вами наблюдаем какую-то общую кампанию в защиту Олега. Как-то вы в ней принимаете участие, на вас кто-то выходит, вы какие-то слова говорите кому-то?

Конечно, регулярно общаюсь и с МИД, и с офисом Ирины Геращенко. Связь есть.

– Вы можете упрекнуть украинскую власть, что она делает недостаточно для его освобождения?

Чтобы в чем-то упрекать, мне нужна все-таки полная картина, что происходит. У меня ее нет. Я не являюсь участником переговоров. Политики ссылаются, как правило, на секретные переговоры. И поэтому судить мне крайне сложно. Действительно, что-то делается либо не делается ничего, идут какие-то подковерные игры или не идут – мне сложно это все оценивать. Но, по внутреннему ощущению, сейчас все-таки шевелятся, и достаточно активно.

– Вас устраивает реакция международная, или вы считаете, что она должна быть порезче? Хотя я вам честно скажу, что я не понимаю, чтобы порезче. Что, бомбить Россию что ли?

Может быть, и это неплохой вариант. Но вообще реакция, конечно, международная впечатляет. Это действительно очень-очень мощная поддержка. И Олег это ощущает, ему это дает тоже силы бороться дальше. Но, как мы видим, царь российский уперся, и пока у нас никакого прогресса абсолютно нет.

– Как изменилась ваша жизнь? Она была какая-то размеренная, что-то вы делали. Так все и продолжается? Вообще, скажу вам, не позавидуешь. То, что с вами происходит сейчас, я мог бы только сравнить с Алексеем Навальным. Вы знаете, взяли в заложники его брата, Олега Навального, и он отсидел два или три года. У вас заложник – брат.

По сути да. Только он сидит уже пятый год, а не два-три года. У меня изменилось главное – это иммиграция. То есть я уже третий год как живу здесь в Киеве.

– А жили?

В Москве.

– А почему уехали оттуда?

Потому что невозможно стало. В первую очередь, невозможно стало общаться с людьми. Люди стали – те, кого я считала друзьями – осыпаться как осенние листья. Так скажем.

– А что это обозначает? Они перестали с вами общаться?

В большинстве своем – да. Просто перестали общаться либо гнули линию «крымнаш». А я не могла это слушать, соответственно, спокойно. И все это перерастало в ссоры. В общем, в основном это. Даже не ФСБ со своей слежкой и прослушкой, а больше все-таки общество.

– Слежка и прослушка ФСБ вас?

Да, было такое.

– А зачем? Вы что, ценный кадр какой-то?

Это было, когда с адвокатами разрабатывали стратегию. Это было еще, когда мы готовились к суду основному.

– А адвокат Динзе – что это за человек?

Это человек убежденных очень взглядов. В подростковом возрасте его отца сбил пьяный водитель, и с тех пор он решил, что он будет защищать права людей. Тот водитель просто откупился.

– Это хороший человек, который помогает.

Хороший. Действительно помогает. Сначала он пошел работать в милицию. Очень быстро оттуда свалил, посчитав, что там изнутри систему не изменишь, и там все очень плохо. Ушел в адвокатуру. И сейчас входит в международную группу «Агора» и занимается политическими заключенными. У него не только украинцы – он россиян защищает.

– И он как часто имеет возможность встречаться?

Сейчас он ушел в небольшой отпуск. Но вообще мы договорились, что он будет туда ездить каждые две недели, плюс-минус, как там получается.

– Каждые две недели туда?

А что делать?

– Ездить.

Он, конечно, имеет полное право ходить туда каждый день как адвокат. Но надо понимать, что у него еще другие подопечные.

– А адвокат имеет право свободно ходить к заключенным?

Как свободно? Там ночью нельзя приходить.

– Я понимаю. Но просто он не ограничен, как встречи с родственниками…

Он не ограничен. В любое время может приходить.

– Что он рассказывает о встречах с Олегом?

Сначала он говорил спокойно и достаточно бодро, что Олег держится. После последней встречи он уже просто выразился нецензурным словом, которое в эфире говорить нельзя, обозначающем, что все крайне плохо. Олег больше похож на узника Освенцима теперь. Олег, который, в принципе, никогда не жалуется, рассказывал ему о болях в сердце постоянных, что у него очень слабый пульс, всего 40 ударов в минуту, что у него началась анемия, и что кризисная черта может наступить в любой момент, за которой возврата уже не будет.
Но надо понимать, что на самом деле мы о состоянии Олега можем судить только со слов самого Олега. Да, есть тюремный врач, который находится с ним круглосуточно. Но они утверждают, что с ним все окей. Как может быть окей с человеком, который не ест четвертый месяц?

– Вы встречались, естественно, с Денисовой, украинским омбудсменом?

Нет.

– Не встречались?

По телефону.

– Во всяком случае, вы ее позицию знаете. Она публичная. А на вас не выходила российский омбудсмен Москалькова?

Нет, Москалькова на меня не выходила. И никто из российских политиков на меня не выходил, за исключением помощницы Ксении Собчак. Но она хотела приехать просто к маме Олега, на что я дала категорический отказ.

– Мама Олега где?

В Крыму.

– А почему вы дали отказ?

Потому что я знаю, что все эти встречи и все эти интервью даются маме очень тяжело. Она просто просит оградить ее от всего этого, что я и стараюсь делать. Там были случаи, когда ее просто доводили до истерики. Всем же нужны слезы матери, как говорится, на камеру вся эта красота. Ей все это очень тяжело дается. И хотя она чай готовит и старается как-то не показывать виду, то потом… я просто знаю, что потом обязательно больница, «скорая». И я ее успокаиваю, бывает, по неделям.

– Она живет одна?

Да. Внуки сейчас с ней на каникулах.

– Это чьи?

Олега.

– А что внуки знают? Они знают, где папа? Он моряк, уплыл и утонул, или космонавт улетел?

Нет, от детей не скрывают.

– Они маленькие?

15 и 14.

– Это большие лбы уже. Им объяснено, где отец? Какая-то информация есть?

Да, конечно, они в курсе, они созваниваются, они переписываются. То есть они на связи. И Олег даже, будучи в заключении, продолжает их воспитывать. То есть советует какие-то книжки почитать, и так дает житейские советы.

– А какая связь физически? То есть можно звонить? Как вообще это устроено? Расскажите.

Да, у Олега есть звонки, определенное количество, и он их тратит преимущественно на звонки в Крым. По сути, мне он звонит крайне редко. В основном звонит туда. И – письма.

– Письма сколько идут?

Письма идут долго. Где-то месяц, точно, идут.

– Он не может электронное письмо отослать?

Есть система, но надо понимать, что у мамы Олега элементарно нет компьютера. Она просто не справиться с этой системой.

– А если детям дать компьютер, которые в 15 лет спокойно им пользуются?

Да. Мне надо просто приехать туда и как-то настроить всю эту систему, настроить карточку. У них же еще карточки нет банковской. Потому что Олег в списке Росфинмониторинга, что позволяет блокировать счета ближайших родственников. А система эта платная.

– Платная?

Да.

– То есть заключенному, чтобы направить письмо по электронной почте, то ты должен заплатить деньги? И он тоже должен заплатить?

Нет, только отправка письма стоит 50 рублей. И потом ответ приходит. Но это же не переписка по электронной почте. Ты отправляешь на электронный адрес тюрьмы, они это распечатывают, относят Олегу.

– А, понятно. То есть, чтобы он не сидел у компьютера.

Конечно, ему никто не позволяет. Вот такой электронной переписки нет, как таковой. Это все равно все делается через колонию. Просто быстрее. Вот и все.

– Ясно. Поскольку туда все приходит.

А потом он пишет ответ от руки. Они это сканируют. Сканер в этой колонии ужасный. Там вообще ничего не видно. Я не знаю, когда они уже поменяют чернила. Деньги-то берут, в конце концов.

– Никогда. В городе Лабытнанги – сомневаюсь.

А край там, в принципе, не бедствует. Можно уж было бы.

– Как вы считаете, почему его отвезли именно туда? Насколько я знаю, там сидят убийцы.

Там разные категории сидят. Это колония строгого режима. И, конечно, там и убийцы, и насильники, и реальные персонажи, так скажем. Отправили – потому что часть пытки. Отправить крымчанина за полярный круг – уже пытка. Сам по себе климат. Плюс там колония крайне строгих правил. Она «красная», «краснющая». В отличие от «черных» колоний, там все прямо до запятой расписано и нет никакой возможности какой-то более-менее свободы.

– Я должен закончить нашу часть разговора. И даже не пожелать, а просто понадеяться, что… Я только помню, что в советские времена подобная история была по поводу Сахарова. Это когда он в Горьком сидел. Видите, понадобился Горбачев, который его собственно освободил. Те престарелые трухляки не освободили. Потом вспоминается Ходорковский. Чуть-чуть ему сделали. А тут, видите, следующая. Как-то наш друг Путин ни дня без заложников, получается.

Судя по ситуации в Крыму, действительно ни дня без заложников. Олег – не единственный.

– А как вы считаете, то, что он сказал, что он не прекратит голодовку, пока не освободят всех политических заключенных, – это глупость? Ведь всех не освободят.

Мы с Олегом это обсуждали. И он прекрасно понимает, что это крайне маловероятно, что отпустят всех. Но он очень надеется, что отпустят хоть кого-то, хоть какой-то части он сможет помочь. И, как он говорил: «Если выпустят меня одного – это будет полный провал. То есть все, что я делал, получается напрасным».

– Честно говоря, он мир поднял на дыбы.

Он борется, как может.

– Я еще представляю себе, что обязательно будет «список Сенцова», как «список Магнитского».

А он уже есть.

– Кто сделал?

Мы его сделали здесь.

– Нет. Я имею в виду международный.

Он проталкивается сейчас. И Латвия приняла, я знаю, Канада принимает, и США принимает. То есть список такой есть. Сейчас его пробивают по разным странам.

Ранее российский адвокат Марк Фейгин рассказал, кого Кремль готов обменять на украинских политузников.

Также следите за “Прямым” в Facebook, Twitter , Telegram и Instagram.