Украинец в ментальном смысле — это глубинный европеец: художник Иван Семесюк о национальной идее и культурных смыслах нашего государства
Иван Семесюк — украинский художник, который за свою творческую карьеру занимался почти всеми видами искусства, кроме балета. Популярность Семесюк получил, как художник-жлобист, впоследствии переквалифицировался в музыканта, создав два музыкальный проекта: павер-кантри группа «Пирятин» и альт-фолк трио «Ukiez». Кроме того Семесюк автор книг «Дневник украиножера», «Фаршрутка», «Эволюция или смерть! Приключения павиана Томаса» и поэтического сборника «Сердце апачи». Сейчас Семесюк пробует себя в кинематографе.
Журналист «Прямого» встретился с художником в одном из подольских двориков и поговорили об украинской национальной идее, современной городской культуре и в чем заключается эстетика периода правления Леонида Кучмы.
Впервые в публичном пространстве вы стали известен, как художник-жлобист. Чем вы занимались до того, как стали художником?
До того, как стать художником-«жлобистом», я накапливал жизненный опыт и работал по профессии – скульптором и оформителем разнообразных “жлобстских” интерьеров: ресторанов, делал надгробия, делал какие-то баобабы из гипса, головы слонов, разнообразную реставрационную работу. Я работал на ремонтах, на стройке. Я делал какую-то творческую художественную графику тоже, но она не приносила никаких денег. Просто для того, чтобы не забыть, что я вообще художник.
А потом я это все бросил и начал заниматься только творчеством. И мне для этого пришлось пережить период крайней нестабильности. Потому что, либо ты делаешь надгробия, или ты формируешь себя и свой образ как богемного художника, который делает вид, что у него все хорошо. Хотя на самом деле он просто ворует еду, например, в супермаркете «Велыка кишеня» на Филатова. Я воровал там лук и «Мивину», и ее это в мастерской недалеко. И рисовал.
«Жлоб-арт – это был, в принципе, критический такой проект. Кто такой «жлоб»?
Ой, это отдельная история. Об этом написали, фактически выдали целый каталог. Каталогизировали не только этот проект, но и мысли, что такое «жлоб». Ой, определений много. У меня тоже было какое-то определение и не одно. Потому что просто хотели нащупать эту тему. В стратегическом смысле слова – человек, который «в ах@й» от факта собственного существования и не знает, что с этим делать. И на этой почве он экспансивный, агрессивный. И это не зависит от образования на самом деле, и даже какого-то культурного уровня. Можно иметь очень высокий культурный уровень, а все равно быть идейным «жлобом».
Почему вы прекратили художественную деятельность?
Я иссяк. Это такая штука, как ремонт в ресторане. Скажем, ремонт ресторанов надоедает и надо делать ремонт раз в 5-7 лет – хотя бы для того, чтобы просто это все не надоело. Я сделал ремонт в собственном внутреннем ресторане. Я три года не рисую, за исключением футболок, разнообразной мелкой графики, но картин я не делаю. Я достиг определенного уровня, скажем, в каком-то контакте с галеристами и так далее, и понял, что для того, чтобы выйти на новый коммерческий уровень, именно галерейный, когда тебя покупают серьезные коллекционеры, а меня начали покупать серьезные коллекционеры, – надо заниматься, во-первых, исключительно этим. А во-вторых, очень много времени уделять общению с людьми, с которыми я общаться не хочу – потому что я с них рыгаю, из этих людей. Чаще всего, так сказать. Хотя по-разному.
Я иссяк, я понял, что начал повторяться. Художник должен вовремя остановиться, как бешеный конь, иначе он разобьется об стену. А я сейчас накапливаю определенный какой-то опыт. Возможно, я вернусь к рисованию. Но сейчас музыка и поэзия, как более богемные, как для меня, занятия интересуют меня больше.
Касательно музыки, у вас же нет никакого музыкального образования, на скольких инструментах вы умеете играть?
Не. Была такая попытка, кажется, еще первый-второй класс – меня определили на пианино. Потому что всем же хочется, чтобы ребенок какого-то черта играл на пианино. Не понятно. Я прищемил на втором занятии руки крышкой от пианино «училке», потому что она была очень лютая. А я-то перепугался, прибил ей пальцы. Меня выгнали. Там был скандал. И на этом все закончилось. «Умеете» – я бы это в кавычки взял это слово. Но могу музицировать и записывать альбомы, студийно работать, ну, даже немного концерты. Хотя уровень средний, конечно. Я не виртуоз. Но это-губная гармошка в разных строях, и я их сам перетачиваю, вистли, свирели, индийская флейта Bansuri, ирландская поперечная флейта, банджо. И все. И – пение. Я не называю это вокалом ни в коем случае. Я пишу: «Иван Семесюк. Пение.»
Кстати, насчет банджо. В начале сентября вы впервые публично играли на банджо. Как преодолеть страх публичного выступления?
Тут такое дело, что я страх публичности борю всю жизнь. Потому что я зарабатываю деньги на этом. Это мой инструмент. Я не могу бояться публики, что бы я не делал. Иначе я просто сдохну от голода. Поэтому выставки, какие-то речи, литературные акции, чтение стихов – все это приучило меня к сцене. Но я до сих пор ее боюсь, потому что как музыкант, я — неофит. В отличие от ребят-музыкантов, иногда «лажаю». Возможно, это не так сильно заметно, но я это слышу. И меня это немножко нервирует. Но все меньше и меньше. Последний концерт был фактически чисто сыгранный. Ну, да «без про * * * бов» назовем это. Но мы можем себе позволить, как фольклорная банда, легкие неровности, и это нормально.
У вас есть два музыкальных проекта: «Пирятин» и Ukiez. В чем принципиальная разница между ними?
«Пирятин», по большому счету, – это панк-дух. Это не панк по форме, но это панк и, к какой-то определенной степени, протест против широкого круга явлений. И это воинственная история достаточно. А Ukiez – более взрослая. Наверное, более академическая в каком-то смысле. Хотя тоже не без юмора, не без иронии. Но она решает другие музыкальные и смысловые задачи. Если «Пирятин» – это такой неофольклор, то Ukiez – это альтернативный фолк. Хотя оба эти проекта в каком-то смысле находятся в фолковой плоскости. Но «Пирятин» – это все-таки движ, это бухло, это драки. У нас такие концерты бывали, что просто людей выносили «отв@зджених». Это «слэм», это «пого». А Ukiez – это «табуретки». Ты сидишь, пьешь виски и слушаешь музыку, которую мы стараемся играть. И наши дебильные шуточки. Поэтому это такая более камерная история. И логистически она значительно удобнее. Три человека – это не пять рыл все же. И можно давать больше концертов.
Вы, по сути, первый, кто вносит в украинскую музыку такое направление, как «аппалачи».
Не первые. Есть Саша Буль. И это еще есть группа «Zwyntar». Это две “конторы”, которые фактически держат «кантри»-сцену, если брать действительно «кантри-сцену», а не какие-то подделки. Саша Буль – безусловно. И – «Кладбище». И это такие олимпийцы андеграунда. Они никогда не будут популярными, потому что надо обращаться в эту культуру, надо интересоваться западной музыкой, причем первоисточной. Но мы немножко иначе на это все смотрим. У нас есть такая деконструкция, мы пересобраем все это по кускам и складываем заново. Поэтому это общие плоскости. Это, наверное, единственные два коллектива, с которыми Ukiez хотел бы выступить на одной сцене. Больше, по сути, не с кем. Ну, кроме некоторых отдельных бардов, которые в этой традиции пытаются что-то делать. И есть прикольные.
Откуда именно интерес к аппалачи-блюзу?
Я просто всю жизнь чувствовал, что что-то не то с нами, с украинцами, в том смысле, что нам в голову вкручены какие-то странные саморезы, какая-то странная отрезанность от западной цивилизации, искусственная такая достаточно. Но я сейчас понимаю, что это абсолютно искусственно, что мы весь этот опыт несем в себе. И весь этот «аппалачи», может, даже из украинских народных песен взято и извлечено. Оно там где-то заложено. То есть есть какие-то общие музыкальные фундамент, и есть много наносного. И это «наносное» мы пытаемся как-то разгрести и немножечко «вестернизировать» то, что обосрали композиторы-народники XIX века, которые собственно этот фольклор и предъявили нам. За это им большая благодарность. Но они предъявили его в какой-то странной форме: ну, в контексте тогдашней Российской Империи, тогдашних культурных кодов. Но мы смотрим на это все сквозь такую призму барокко и Великого Княжества Литовского, и Средневековья. И можно видеть, что все это там где-то в XV, XIV и XIII веках – находилось с Европой в одной общей музыкальной плоскости. Это, конечно, сказалось и на фолке, и на построении этих песен. Это наши прямые родственники. Если мы уже идем в Европу, так сказать, то надо брать лучшее.
В контексте этого, насколько я знаю, у вас есть отдельная теория относительно того, что Волынь является культурной колыбелью Украины. Почему именно Волынь? В чем суть этой теории?
Это не теория, а это вполне очевидные вещи. Когда монголы снесли все те слабые институты и и, в принципе, в каком-то смысле, господствующую культуру Киевской Руси, земли Приднепровья были опустошены, и они заселялись заново людьми с Большой Волыни. А Большая Волынь – это же не просто та самая Волынь, которую мы сейчас знаем. Начиналась она с Ирпеня фактически, от Киева и шла вплоть до Хелма в Польше. Это большая историческая Волынь, и она гигантская совершенно. Поэтому – да, это наша колыбель.
Не думаете ли вы, что в отношении того, что, скажем так, фольклор нашей страны именно такой, через доминирование аграрной культуры над городской?
Нет, это связано с господствующей композиторской школой XIX века. У меня немножко не хватает компетенции, чтобы о таких вещах говорить. Но я консультировался с людьми, которые занимались именно исторической музыкальной реконструкцией. Наш скрипач Дмитрий Данов имеет консерваторское образование, он разбирается в реконструкции музыкальных форм, чтобы отследить какую-то историческую преемственность прохождения и так далее. Поэтому – нет. Просто какая-то странная такая подача. Лучше с нашим Дмитрием поговорить – он большой специалист, и его учили лучшие музыкальные реконструкторы Украины. Поэтому он «шарит». А я просто вижу, что под этим всем есть научный аппарат, поэтому я доверяю этому.
От исторического до политического: Вы себя называете «национал-кучмистом». Что вы понимаете под понятием именно «национал-кучмизма»?
Это такая, скорее, эстетическая категория на самом деле. Сложно быть политическим «кучмистом». Ну просто нафига? А в этом смысле у нас же есть какие-то новые эстетизмы, которые мы за последние 30 лет копим: там новые мифы какие-то, в широком смысле, новые «мэмы». Они сплошь и рядом просто никак не проартикулированы и не зафиксированы, и это плохо. Потому что мы 30 лет живем, а такое впечатление, что мы не родили даже одного персонажа прикольного, такого неискусственного, для комиксов. Разве что антиисторического голопузого казака. А ведь есть реальные персонажи, такие «Мориарти» очень крутые. Вот Кучма – один из немногих таких “олимпийцев”, реальный персонаж, в котором есть хорошо и плохо, много драматургии, много такой “кабинетной” эстетики: с бархатными гардинами, тяжелыми пепельницами, сейфами, «Президентским Стандартом», Кравченко и так далее.
Это целая история. Поэтому Кучму я в одной книге вывел как персонажа, достаточно позитивного и ироничного. А третью книгу я сейчас пишу — это такое «попадало» – когда современные персонажи оказываются на Волыни эпохи Великого Княжества Литовского. И Кучма – один из важных персонажей, который приходит во сне к обезьяны и проповедует ей “национал-кучмизм». Вот такая штука. Он – крутой. И притом я, честно говоря, больше и не назову никого такого выпуклого и насыщенного какими-то серьезными историческими смыслами.
Насколько я знаю, у вас есть какая-то история о том, как вы выпивали с Кучмой и закусывали пророщенным бамбуком.
Маринованными ростками пророщенного бамбука. Я вообще Леониду Даниловичу очень благодарен. Я за всю свою жизнь взял один грант. Причем не как художник, а взял не на проект, а на обучение. Мне надо было закончить в Академии искусств аспирантуру. И не было денег. И очень хотелось получить это странное образование, высшее из самых высоких. И я отправился на грант в фонд «Украина» Леонида Даниловича. И мне стыдно. Потому что подавалось одновременно много, и, наконец, в финал вышли я и хор детей-инвалидов из Винницкой области.
И я обошел инвалидов-детей «на повороте». Они остались без «бабла». А я сделал выставку в этом фонде. Очень странно это все было, прикольно. Я был ужасно беден материально, вся моя семья – мы были на дне, фактически. Тяжело в то время было зарабатывать художникам, архитекторам. Тем более, со сложным характером.
Там был накрыт такой странный стол. Я ел «утку по-пекински». Для меня это был шок вообще. И эти странные маринованные ростки бамбука. А они хрустели, такие вкусные. И пили мы какую-то дорогую водочку. Еще тогда жив был мой отец, тоже выпивал водочку. И с нами был Леонид Данилович. Плюс, мне дали денег больше, чем я просил. За это я очень благодарен и Леониду Даниловичу, и его тогдашний, возможно, и нынешний секретарь-референту Татьяне Мельник. Очень симпатичная дама, такая классная, прогрессивная.
Относительно литературной деятельности. Кучма у вас в «Приключениях павиана Томаса» выходит одним из персонажей? Можно ли считать, что «Приключения павиана Томаса» – первый образец «кучмизма» в литературе?
Не то, что «кучмизма», но один из первых образцов, который вообще касается темы и эпохи, причем эпохи выкристаллизованной. Там же не описывается ситуация эпохи 90-х, а описываются персонажи, рожденные и кристаллизируются именно в этот период: Ринат Леонидович и Леонид Данилович. Я надеюсь, что когда-то украинцы перестанут по московитской моде называть друг друга отчеством. Но, меньше с тем, это эпоха. Еще был такой классический поэт – Драч. Он написал поэму, в которой фигурирует фигура Леонида Даниловича, такая бронзовая.
Я не первый, кто коснулся фигуры в литературе и в поэзии. У меня есть три стихотворения, посвященные Леониду Даниловичу: «Данилыч», «Данилыч-2» и «Твин-Стикс» – там, где он фигурирует в роли «Леонида Ониловича» – Кучмы-перевозчика через Стикс. Такая мрачная инфернальная фигура. Но это как и положено архаичному такому «отцу». Это Гетманщина. Потому что все-таки это традиции Левобережья, такие институциональные. В нем весь опыт ХVII-XVIII века. Я вижу просто на подсознательном уровне даже стиль управления и манипуляции управленческой – это Гетманщина. А Гетманщина, соответственно, происходит от поздних практик Речи Посполитой. Поэтому Леонид Данилович — это просто олицетворение исторической тяглости и, в принципе, эффективности украинских институтов. Хоть они все и «у***ные», но они по-своему эффективные, потому что они существуют.
Как продвигается вопрос со съемками фильма, экранизации «Приключения павиана Томаса»?
Сейчас дописываем сценарий, собственно, а дальше уже будем приступать к режиссерскому сценарию, то есть понимать какие-то локации, какие-то штуки, в которых я не разбираюсь. Продвигается. Потому что все-таки державонька наша родная выделила странным образом деньги на это кино. Хотя пытаются выдавать на что-то патриотичное. «Приключения павиана Томаса» – безусловно, патриотическое кино, но «сакралопитекам» каким-либо может показаться, что оно наоборот украиножорское. Оно-критическое, а значит-патриотическое.
Насколько фильм будет отличаться от книги?
Я думаю, несущественно. Дело в том, что книга написана достаточно кинематографически – в принципе, в готовой пьесе, театрально. Но все равно ее достаточно легко прописать в сценарии. Просто надо будет очень разумно это сделать: усушка, утруска, диалоги, в определенных мизансценах дописка каких-то историй. Потому что все-таки кино – это не книжка. Это очень интересная работа для меня новая. И я вижу, что надо немножечко иначе мышление. Так что, нет, я думаю, ничего сложного не будет. Главное – круто снять, круто смонтировать. И важный монтаж, важна работа художников. И это все будем контролировать и работать.
Если возвращаться к теме “национал-кучмизма”, которая, по Вашему мнению, национальная идея Украины?
Мне, конечно, очень импонирует идея свежая Леся Подервянского на счет того, что бы «от***ться от нас». Но я вижу, что у нее другая сторона медали: “Ану, до***ться к нам”. Мне эта идея нравится больше. До@***ться к нам, чуваки, попробуйте. То есть, когда у вас появляется какая-нибудь механизированная бригада, плюс этот прекрасный нейминг, короля Даниила, например и так далее, – уже хочется не как лох сказать «от***ться от нас», а хочется, как пацан, сказать: «иди и до***бись до меня». Эта идея мне нравится.
Вы не раз говорили о том, что один из самых крупнейших исторических персонажей Украины является Ярема Вишневецкий. При том, что в современной истории он такой определенный «украиножер».
Скорее, «козакожер». Но это самый недооцененный персонаж в истории Украины. Человек, который основал первый профессиональный театр вообще в Украине. Она все-таки заслуживает какого-то уважения. Плюс, человек, который осуществлял хозяйственную экспансию на Левобережье и фактически заселял его своими подчиненными «мугирями». Плюс, они жили в другой системе координат, конечно. Он четко осознавал, что он русин – типа, рутен. А кто сказал, что украинец не может быть католиком? То есть у нас такой сбитый прицел через народническую оптику ХІХ века. Потому что мы потеряли аристократию по многим причинам. И упор пошел больше на народную историю. Многие европейские народы через это прошли, многие народы потеряли аристократию вдребезги. Наша аристократия хотя бы инкорпорировалась в имперскую — в польскую или русскую. А ирландцы, например, просто ее потеряли, как класс. У них просто не было аристократии. Они тоже прошли через это народническое самоосознание. Это нормально.
Просто есть очень интересные выпуклые персонажи, которые не такие уж и зловещие, как нам кажется. Это – раз. Во-вторых, у нас есть потребность переосмыслить вообще казачество: какое оно было, и оно было разное, и оно конкурировало между собой, была Гетманщина, и была Запорожская Сечь, как два государства с различными унитарными системами, то есть мы не можем терять аристократию, мне кажется. Тем более, такую выпуклую, как Вишневецкий.
Какие основные ментальные черты украинцев?
Есть глубинные. Скажем, склонность к условному парламентаризма, то есть к тому, чтобы договариваться между собой. Это очень важно. И это имеет разные формы, в том числе Майдан. Вот такие штуки. Украинец в этом смысле – это глубинный европеец, конечно. Архаичный, со своим специфическим опытом, но это абсолютно европейская история, типичное восточноевропейское явление. А современный украинец? Ну как? Если буду говорить о недостатках современного украинца, то я же буду говорить не про украинца, а скорее о «постсовке». Всем его изъяны известны. Это раб – вот и все. Достаточно «загуглить», что такое раб, чтобы найти определение его изъянов. Но если мы говорим об украинце без его рабского наслоения, то это нормальный абсолютно европеец, с таким же опытом и определенными лакунами историческими, когда мы, раз, и исчезли на сто лет, а потом возникли. Ничего такого. Я бы не сказал, что украинцы какие-то там супер особенные. Нет-нет, это не так. Абсолютно нормальный восточноевропейский народ со своими недостатками и преимуществами.
Вы активный пользователь Facebook. Совсем недавно вы очень сильно возмутились проведением фестиваля городской культуры «Булгаков-FEST». Относительно этого, какой должна быть городская культура Украины?
Сейчас она заново рождается. Речь, конечно, об украиноязычной культуре. Потому что украинская русскоязычная городская культура – ее украинизация не очень очевидна. По крайней мере о ней мы просто не можем говорить, ибо нет смысла. А украиноязычная заново рождается, и это очевидно, и это круто. Просто мы должны перебрасывать мостики из прошлого. Вот что мы знаем о Киеве XVIII века, начале XIX? Ничего не знаем. Нам кажется, что, как монголы сожгли, так и все.
А тут же были свои цеховые традиции. На Подоле стояла Ратуша. Были цеховые парады – точно такие, как в Венеции, когда цеха киевские в XVIII веке ходили парадами с музыкальными инструментами, с духовой секцией, в кафтанах различного цехового цвета. Это ничем не отличалось от цеховой культуры Вроцлава, Праги, Венеции и так далее. Это – Киев, это «магдебургия». Это архаично уже на XVIII век, начало XIX. Но тем не менее. Мы потеряли это. Не то, что потеряли, а у нас это просто отобрали.
Насколько я уже сейчас понимаю из того, что я прочитал, услышал и увидел из разговоров с разными специалистами, что такие документы во время господства России просто уничтожались молча. О них просто никто не знает. И целые пласты архивов украинских XVIII века, киевские – они где-то делись, будто и не было их. И все.
Каждый час стоял трубач и отражал на ратуше время, например. Недаром в стоит памятник Магдебургскому праву и так далее. Такие вещи надо артикулировать. Просто не понятно, кому это делать, потому что люди мало этим интересуются. Это довольно странно. Надо писать какие-то идиотские повести, романы, снимать мультики, кино со своим контекстом.
Какой должна быть современная украинская городская культура?
Это язык, конечно. Это украинский язык. Потому что это очень влияет на смыслы, которые она артикулирует вообще. Это важно. Это просто другой аппарат, это другой опыт – национальный, исторический. Она должна быть современной. Это совершенно очевидно. Я думаю, что Подол киевский – там он постепенно с годами уже превращается в такой маленький Будапешт. Хоть ему там срать и срать до ночной жизни Будапешта – но, тем не менее, все равно есть какие-то прикольные локации. Многие иностранцы, кто здесь серьезно по работе и так далее, не вылезают из этого Подола вечерами и ночами. Потому что действительно прикольно. Львов уже давно построил этот миф стритлайфовой, столицы, Франковск подтягивается, Тернополь. Делаем.
В этом году вы впервые посетили Балканы. Какую Хорватию вы увидели?
Я увидел Хорватию, которая самодостаточна, которая отказалась от Сербии и Югославии как широкого понятия, для нее просто не существует. И я там беседовал с людьми старшими, которые пережили войну. Это было очень интересно. Мне хотелось поговорить с людьми, которые там были, которые это видели. Но они отказались от значительных фрагментов исторического опыта для того, чтобы попасть в будущее. И это надо сделать нам. Потому что эта мантра «это же наша история – она часто является просто гирями на шее, которые тянут тебя вниз.
Есть масса вещей, которых надо избавляться и просто наглухо забывать, иначе мы просто не выживем. Да, теряя много определенно и полезного, теряя часть идентичности, но меньше с тем. Так что, такое — это сделали хорваты. У них все хорошо. У них даже язык поменялся. У нас украинский язык, на котором мы говорим и которым говорили люди 50-60 лет назад, – это уже ощутимо разные языки. Какая-то окраска по лексике. То же самое произошло в них. Их мало, но у них очень насыщенная культура, у них библиотеки и кино, у них все есть, всего полно. И они сами себя обеспечивают смыслами абсолютно.
Отсюда вопрос о культурных смыслах. Уже пять лет Украина оторвалась от всего этого «рускомерного» контекста, однако до сих пор можно услышать в публичном пространстве русскую попсу или шансон. Почему так происходит?
Дело в том, как это все там устроено. Есть цивилизация и есть, соответственно, культура своя. И эта цивилизация гибнет. А в культуре такая специфика, что она не гибнет вместе с цивилизацией никогда, и она продолжает жить некоторое время, несколько поколений. Поэтому все эти явления мы будем видеть еще долго. Человеческое мышление инертно достаточно и есть определенные привычки. Но все же я прожил 40 лет, и вижу, что в стране, в которой я родился и в котором я живу, – это две разные страны. Хотя я вижу много каких-то теней тревожных с тех пор. Но они уже все-таки не стратегические. Потому что ценность свободы – она для нас оказалась важнее, чем ценность корыта, в котором всегда есть бараболька какая-то и бурячок прошлогодний. И все. Свобода оказалась важнее. При чем ясно, что не для всех, но для активных граждан. Потому что, скажем, в России тоже есть активные граждане, но для них все равно ценность корыта важнее. У них своеобразная оптика. Это отдельная тема.
Те культурные смыслы, которые часто производятся в Украине, они достаточно лубочные. Почему эта проблема существует до сих пор?
Это масс-культ. Культурные смыслы, действительно культурные смыслы, которые у нас производятся, – это смыслы, связанные с выбором и со свободой. Это если говорить о сути. А это все – это, типа, масс-культ достаточно дебильный. Это все гримасы «кацапизма» на самом деле.
На самом деле, Украина в широком смысле слова артикулирует свободу и выбор. Другое дело, что качество, художественная артикуляция этого не всегда высокая. И это понятно. Мы странным образом древний народ и снова новорожденный. У нас просто не хватает опыта – и культурного, и производственного, и любого. Мы сейчас этот опыт нарабатываем, причем невероятно быстро. Настолько, что это просто «жесть». Я вижу, как я изменился. Фактически за 40 лет я имел две идентичности. Одна из них та, что была мне дана в детском саду, в школе и в тех обстоятельствах, а другая – та, которую я сам себе построил, выбрал ее и избрал. И так многие из нас. И поэтому мы живем в невероятное время, когда ты можешь не просто творить, но и создать сами себя. И это не будет подделка. Это акт творения, и это нормально.
Хороший писатель – это тот, в книгах которого есть определенные пророчества, скажем так, и они сбываются. Как вы можете сказать, какое будущее Украины?
Я скажу переосмысленными словами Арсения Яценюка «стоим — не пророчим». Не знаю, не знаю. Я – оптимист. Поэтому Я пророчествую что-то оптимистичное. Действительно, есть несколько странных попаданий в моих книгах про «украиноненавистников». Я надеюсь, что есть попадания в книге «Фаршрутка», где Украина на цивилизационном и метафизическом уровне развалила Россию просто «вп***зду» и от нее ничего не осталось. Просто вытолкала за черту материи. Я надеюсь, что я напророчил в «Фаршрутке» тотальную победу и дальнейшее развитие с уже другими, возможно, не менее смертельным «опасностями». Но действительно, если ты пишешь что-то такое историческое и даже идеологическое, хотя и в ироничной форме – так, наверное, именно этим и можно проверить твою компетенцию: оправдались ли твои какие-то надежды.
Специально для «Прямого» Игорь Кромф.
Также следите за «Прямым» в Facebook, Twitter, Telegram и Instagram.