Ахтем Чийгоз рассказал «Прямому» о возвращении в Крым, возможности нового референдума и разочаровании крымчан в России

Заместитель Меджлиса крымскотатарского народа Ахтем Чийгоз рассказал в эфире программы «Событие» с Николаем Вереснем на телеканале «Прямой» о том, вернется ли он в оккупированный Крым, о разочаровании россиянами на полуострове и спрогнозировал распад России.

— К сожалению, я только приехал. Был в посольстве. Убивство Амины Окуевой — это трагедия. Это истинный герой чеченского народа. Я даже находясь в СИЗО, имел возможность видеть, как таких героев, сражающихся за свободу, ненавидят в России, российская власть. Я соболезную всему чеченскому народу, всему народу Украины.

— Я не понимаю. Одни говорят, что вы возвращаетесь в Крым. Другие говорят, что вы не возвращаетесь в Крым. Третьи говорят, что вы едете в Германию, а затем возвращаетесь в Крым. Какой у вас план на ближайшие полгода?

— Это не план, это не есть декларация. Вокруг этого не надо спекулировать. Любой нормальный человек стремится на свою родину, в свой дом, к своим корням, где бы он ни находился. Вопрос только отличается во времени и возможностях. В данном случае я откровенно говорил о том, что я поеду домой. Я не сидел там почти три года, для того чтобы от кого-то бегать или обустраивать свою жизнь, пусть даже в прекрасном месте, в прекрасных условиях. Это сущность, это борьба всего моего народа десятилетиями, связанная с возвращением на родину, связанная с тем, чтобы быть хозяевами на своей родине. Я – частичка моего народа. И я буду стремиться к этому, и я вернусь домой.

— Вы понимаете, что вас прямо на границе могут посадить в тюрьму?

— Честно говоря, меня это особо не беспокоит. Вопрос в другому. Я не считаю это моей проблемой. Три года назад – как раз декабрь месяц был, после встречи с президентом Турции Реджепом Эрдоганом, впоследствии после встречи с Петром Порошенко – мне говорили: тебя посадят. Я говорю: что значит, могут посадить или меня посадят? От кого я должен бегать? Это их проблемы. Я домой еду. Я мать похоронил, сидя в тюрьме. У меня отец в преклонном возрасте, уже 81 год. Это не обсуждается. Я просто поеду домой.

— Когда вы сидели внутри там, какие настроения среди людей, которые сидели рядом с вами? Там люди понимают, что Россия, мягко говоря, ведет себя по-варварски?

— Помимо моего народа, там живут и другие этнические группы. Я имел возможность наблюдать изменения этих процессов, настроений. Вначале для одной группы, в большей степени для моего народа это была трагедия. Потому что мы на уровне генетической памяти понимали, что это беда. Это не просто изменения или какие-либо геополитические изменения. Это – беда. И это состояние только усугублялось в моем народе. У части, которое себя считало патриотами России, была эйфория. У другой части был такой шок. То есть неопределенность, как себя вести. И я наблюдал, как это все постепенно менялось.

Мой народ начал возвращаться к методам сопротивления свойственным. К сожалению, десятилетиями мой народ, а еще раньше столетиями подвергался геноциду. И вот эти формы борьбы – они уже были вложены. Ребенок рождается – и он уже знает, что ему надо бороться за свое право, за свою свободу. У другой группы эйфория стала меняться на, мягко скажем, разочарование. Потому что они любили Россию, живя в Украине. Они не знают Россию. Это одно и то же – жить в Америке, пользоваться всеми благами, а любить Россию. Кто тебе мешает любить Россию? Кто тебе мешает величием России восхищаться? Когда они показывают по телевизору, как они уничтожают Кавказ, как они воюют в Сирии – ради бога, подыми, извините за выражение, «пятую точку» с дивана, бери автомат и иди, попробуй. Нет, чьи-то дети гибнут в России по приказу власти, а величием наслаждаются те, которые хотят не участвовать в этом.

Приблизительно такое было с этой группой в Крыму. А у кого был такой шок, они тоже приходят потихоньку в себя. А в тюрьме эти процессы вообще показательны. Вначале – наконец Россия пришла. А потом все дела подняли, которые в 90-х были, и пачками начали забивать тюрьму. А при Украине у них был шанс защищаться, доказывать. И соизмеримость наказания зависела от твоей возможности защититься. Здесь – нет. Здесь они через три-четыре месяца судебных процессов начинают, в прямом смысле, плеваться. Понимаете?

А сколько работников полиции, которая вчера была милицией, попересажали. И начальники, и депутаты, которые способствовали проведению всяких непонятных, незаконных референдумов, установлению символов оккупации».

— Меня могут обвинить в поддержке сепаратизма. Но я спрошу. Если представить, что прошло не три года, а еще семь — в общем десять. И вы рассказываете о тенденции, которую вы наблюдали. Если пройдет десять лет с момента так называемого референдума, и если бы Украина согласилась провести свой референдум, на своих основаниях, с международными наблюдателями, чтобы все было честно…

— Спекулируют те, которые, очевидно… то есть, там референдума не было. Это очевидно было. Хотят показать как некий демократический процесс, который был. Да, с нарушениями, да, может быть, это было спонтанное решение. Никакого референдума не было. Вошли войска. И никто ни у кого не спрашивал, что ты хочешь. Поэтому о каком процессе волеизъявления можно вообще говорить? Я там находился. Я 25 лет участвовал активно во всех политических процессах не только региона, но и всей страны. Я прекрасно ориентируюсь. Я возглавлял многие годы штабы по выборам. Как раз эти доводы транслируются в большей степени для своего населения там, в России. Там привыкли. Там уже понятие «вата» – это не вчера возникло. Это десятилетиями транслировалось, и население привыкло, что за них думают, за них решают, дают какую-то аргументацию, которой им удобно оправдать свою трусость, бесчестность, безразличие. Понимаете? Поэтому, о каком сейчас новом референдуме с наблюдателями международными может идти речь? Статус возврата, статус-кво – сначала. И потом – все выводятся войска, восстанавливается суверенитет страны. А вот потом – пожалуйста.

Во времена Украины были отдельные группы требований, был сепаратизм? Но он не имел массового характера. Не потому что Украина была в тот период настолько сильна, что не позволяла. Неправда. Украина сейчас становится сильной. И там, сидя в тюрьме, мы это видим. Она сейчас имеет лидера, которого просто ненавидит власть России. Потому что не знает, что делать с этим лидером. Армия восстанавливается мощнейшая. А тогда была Украина – все эти годы так называемой независимости, многовекторности, неопределенных символов, размытости ценностей. Суть была в другом. Не было той массовости тогда тоже, чтобы выйти на такой путь. То, что там в 92 году, в 95 году, когда «мешковщина» приходила, – это не было массовости. Это был всплеск определенных групп населения.

Тогда нам удавалось как коренному народу, будучи даже немногочисленными, протестовать против этих процессов, потому что войск не было чужого государства. И здесь 26 февраля именно мы сумели показать альтернативность точки зрения. Мы заявляли прямо во всеуслышание о незаконности этих процессов. А когда войска вошли, и входили они быстро… это не только те, которые в Севастополе были. Когда переправа была продана, сдана определенными группами войск, которые должны были умереть за свое государство, врагу, и вошли эти колонны. Они шли день и ночь. Это тысячи машин. То, конечно, нарисовать или какую-то определенную группу немногочисленную и заставить бюллетени кинуть… Конечно, есть и те, которые при любой погоде придут и скажут.

Поэтому ни о каком повторном якобы референдуме, основанном на демократических принципах и законах… с какими-то международными наблюдателями проводить референдум – это очередной такой вбрасывается, скажем, авантюристический, спекулятивный вброс идет. И на него клюют, в том числе и в Европе. Мы видим. А разве не клевали раньше такие как Шредер, Саркози, прикрываясь дружбой с Путиным.

— Любая активность крымских татар подвергается аресты на тюрьмы. То есть это действительно для вас простую жизнь — это уже сопротивление? Элементарное жизни вашего народа на вашей земле — это уже какой-то элемент сопротивления против российской системы?

— Совершенно верно. Каждый должен исходить из принципа – и не только в Крыму на родине, но и в моей стране – что по возможности, какой вклад я могу сделать в то, где сопротивление, где противодействие. Вот эта девушка, она такой ценой заплатила. И я не знал, что меня выпустят. Я шел на восемь лет. Это в лучшем случае. Сенцов, который ушел на двадцать лет. И десятки-десятки людей в разной степени имеют реальный шанс не дожить за свою позицию.

Главное в том, чтобы это все было не зря. Главное в том, что те, которые находятся немного в стороне от этих действий, они не думали, что это мимо пройдет. Они должны каждый день в меру своих… я бы не сказал «в меру», а я бы сказал, что не то, как они могут, а как они должны вложить вклад в эти процессы для того, чтобы наша страна восстановила свою территориальную целостность, независимость. И тогда у нашего будущего поколения будет шанс избежать этого и не беспокоиться за то, что мы снова воспитаем своих дочерей, а их какие-то фашисты вот так вот убьют.

— Верят ли в Крыму? Ведь российская пропаганда очень мощная. Главная идея российской власти — это сказать людям: все, это навсегда, Крым навсегда российский. В самом Крыму люди понимают, что это неправда, что Крым может вернуться и вернется в состав украинского государства?

— Я на встрече со спецпредставителем Госдепа США Куртом Волкером сказал, что Россия транслирует это в первую очередь для своего населения. Вопрос в другом – что этот блеф, безнаказанность и вседозволенность, которые она транслирует, насколько готовы, грубо сказать, проглотить, съесть или, как в тюрьме говорят, «схавать» наши международные институции, которые в свою очередь, декларируя ценности демократии, рождают и избирают таких, например, как Шредер, Ягланд. Понимаете?

Если я сижу в тюрьме и вам говорю, что даже в тюрьме при таких сильных ограничениях, идут какие-то изменения, то, естественно, в обществе тоже они идут. Потому что это общество видело буквально три года назад, как можно двигаться к свободному обществу. Раньше же недовольные ценами на площадь, поливают грязь, и никто их за это… Бывают инциденты. Даже в нашей борьбе, который носила ежедневный характер, систематический, власть не переходила грань, не переходила в откровенные грубые репрессии.

Я видел Советский Союз. И если бы в 85-86 году кто-то бы сказал, что такая… я величие по-другому определяю. Поэтому не буду говорить. Моя страна – она великая, Украина. А большой по размерам, по мощи Советский Союз, страна, распался в считанные годы. Я и там это открыто говорил, еще в тюрьме, спокойно высказывался. Все, что я вам здесь говорю. Надо быть свободным в душе. Россия – не чета Советскому Союзу. И Крым станет, говорят, костью в горле. Нет. Крым, Кавказ, другие республики, Татарстан, Башкорстан – это они определят, заставят Россию обрести те формы цивилизованного общества. Я в этом даже не сомневаюсь. И это будет не так долго, как некоторые пытаются нам навязать.

— Когда вы так загадочно говорит, что развал России будет раньше, чем многие думает, что вы имеете в виду? Поделитесь с нами вашими тайными знаниями.

— Я и на судах высказывал такое мнение, что перебор пошел. Я жил в 90 годах в России на Кубани, и я видел, что Россия имела шанс развиваться. С приходом такого диктатора, как Путин, она не росла, она каждый день усугубляла то, что даже можно было считать началом какого-то цивилизованного формирования государства и общества. Я 14 лет прожил в России. Когда с Узбекистана мы переезжали, нам не дали в Крым. И он не сегодня начинается, этот процесс, с захватом Крыма. Просто это все больше усугубилось. И сегодня Европа и бывший американский президент Обама, которые думали, если с ним обниматься, целоваться, то это его будет развивать и воспитывать, и покажет ему, что значит быть нормальным, цивилизованным человеком. А оно все наоборот усугублялось, хамство развивалось, понятие безнаказанности, вседозволенности. А такие процессы, когда это слишком жесткие процессы, быстрее увеличивают во времени развал, крах и слом.