Большая война еще будет: эксклюзивное интервью Аркадия Бабченко

Российский писатель и журналист Аркадий Бабченко стал известен едва ли не во всем мире после того, как принял участие в спецоперации Службы безопасности Украины, согласившись стать «жертвой» заказного убийства.

Операция спецслужбы прошла успешно, организатор заказных убийств нескольких десятков человек задержан, Бабченко «воскрес», очередные попытки Кремля дестабилизировать ситуацию в Украине сорваны. Однако «дело Бабченко» оставило больше вопросов, чем ответов. Где сейчас живет Аркадий Бабченко, опасается ли мести ФСБ РФ за оглушительный провал операции по устранению на территории Украины известных личностей, большая война, которую готовится развязать Россия и какая страна первой примет на себя удар — в программе «Кисельов.Авторське» с Евгением Киселевым на телеканале «Прямий».

– Сегодня у меня собеседник, которого знают, наверное, теперь все не только в Украине, но и в мире, – Аркадий Бабченко. Я думаю, что не нужно объяснять лишний раз, почему Аркадий обрел всемирную знаменитость. Единственное,  єто  я могу поблагодарить его за то, что согласился дать интервью бесплатно. Не за 50 тысяч долларов, как он однажды сказал. Кстати, все-таки каноническая версия какая? Кто-нибудь обсуждал с вами ваше предложение всерьез?

Обсуждали. Мне сразу первым же делом позвонили, написали из «Россия 24». Там до разговора не дошло. Потому что я сразу их послал к черту. А потом мне писали с «НТВ» и спрашивали:  могу ли я им за 10 тысяч долларов дать 10-минутное интервью. Но здесь я их тоже послал к черту, о чем сейчас жалею. Потому что эти деньги мне было бы на что потратить – в зону АТО нужно накупить много всяких нужных и полезных вещей.

– Как НТВшники нынешнего разлива… Потому что мы помним, что когда-то было другое «НТВ», и вы  с ним  тоже соприкоснулись. Порезали, выкинув половину, а половину перевернули наизнанку.

Нет. Бог с ними, пускай переворачивают что хотят. Я бы записал со своей стороны, и просто еще бы показали две разных версии, как они делают то, что они считают телевидением, например. Так что, не против.

А если говорить серьезно, нет, конечно, никто не звонил и не обсуждал. И это предложение было не столько касательно денег, а сколько это был paywall – чтобы меня просто не дергали. Потому что было несколько сотен звонков за день. Мне пришлось отключить телефон. И все равно даже на отключенный телефон дозванивались. Мне было не до этого, я был совершенно уставший, абсолютно вымотанный. Друзья мои, звонит по 500 человек в день – почему я должен кого-то выделить: кому-то дать интервью, а всех остальных послать.

– А кому-нибудь дали в итоге?

Потом – да. Потом, через пару недель, уже были интервью, конечно, когда уже отошли, когда я уже отошел, когда пришел в себя – вполне, без проблем уже.

– Но все-таки каноническую версию давайте еще раз изложим. Потому что очень часто ваша история дается в средствах массовой информации не в прямой речи, а в пересказе. Журналистам, как вы знаете, иногда проще коротко пересказать, но при этом в коротком пересказе какие-то важные детали улетучиваются. Еще раз. Когда и как вы впервые узнали о том, что вашей жизни угрожает опасность, что на вас готовится покушение?

Мне позвонили с работы, попросили приехать на часть раньше. У меня на три был эфир в пятницу. Я приезжал на канал часам к восьми. Меня попросили подъехать раньше. Я подумал, что, может, зарплату давать будут. Я даже обрадовался. Приехал. Смотрю, подъезжает машина, из нее выходят два человека. Они на меня даже не посмотрели. Но я сразу подумал, что денег не будет. Я так понял. Будет, видимо, какой-то разговор. Поднимаюсь, захожу, и мне говорят: «Да, вот это люди из СБУ, я их знаю, я с ними работал…»

– Это кто говорил?

Я не знаю. Надо упоминать или не надо упоминать – я не уверен просто. У меня нет санкции на упоминание фамилий. С работы.

– Кто-то из ваших коллег?

Да, из моих знакомых. Он нас представил, свел. Говорит: «Я с ними работал. Мы с ними были в АТО. Люди действительно с СБУ. Можешь доверять. Хотят с тобой поговорить». Мы начали разговаривать. И они показали ориентировки вот эти, распечатки разговоров Германа, деньги, фотографии какие-то… И сказали, что, так и так, на тебя пришел заказ – по всей видимости, из России.

– И дальше что?

А дальше мы сели, поговорили. Я согласился. Я не помню, я нюансов разговора не помню. Потому что всплеск адреналина идет, когда ты узнаешь о том, что твоя смерть оплачена. Конечно, гормоны начинают вырабатываться довольно активно, поэтому я всех нюансов не помню.

Мне предложили поучаствовать в операции СБУ по их поимке. Я сразу согласился, я тут же согласился. Потому что, во-первых, вариантов нет. Когда тебе говорят, что тебя ФСБшники хотят хлопнуть – тут других вариантов и нет. Во-вторых, мне захотелось их взять за задницу. Потому что, мне кажется, это все не очень правильно, когда все эти ФСБшники приезжают сюда, в другую страну, и здесь убивают людей: кого хотят, как хотят, направо и налево… Мне захотелось вскрыть весь этот гнойник. И я дал сразу свое согласие.

– А вам при этом рассказали, в чем будет заключаться операция? Или, в принципе, сначала только попросили помочь поучаствовать?

Я точно не помню. Но мне кажется, по-моему, рассказали – с первых слов речь шла о том, чтобы сделать инсценировку преступления. По-моему, сразу сказали. И я, в общем, сразу согласился.
Разъехались, назначили следующую встречу на следующий день. Встреча была назначена где-то в отеле, на конспиративном месте, где-то черт знает  где, у черта на куличках. У меня возникли опасения, потому что не знаешь, кто это такие. Приходят какие-то люди и говорят: «Мы из СБУ, тебя хотят убить». Ты же не знаешь, откуда они, не знаешь, что за люди, чего они от тебя хотят. «Корочки» спрашивать бессмысленно, потому что «корочку» сейчас распечатать на любом принтере можно. Да и я не знаю, как «корочка» СБУ выглядит.
Назначили место встречи. Я еще раз позвонил этому товарищу, говорю: «Ты точно за них отвечаешь? Они точно СБУшники?» Он говорит: «Да, точно СБУшники». «Можно верить?». Говорит: «Да, точно можно верить, мы с ними работали». Поехал на эту встречу. Приехал. Там уже был следователь. И тут уже занялись такими бумажными, протокольными какими-то вещами. Они со мной  провели допрос. Я как свидетель пошел. Провели допрос свидетеля. Записали, все запротоколировали.
И все. И после этого я уже поверил, что, да, видимо, это никакая не подстава. Потому что одна из первых мыслей была, что это подстава какая-то. И здесь я уже поверил, по большому счету. И после этого начали работать.

– И сколько это продолжалось?

Мое участие в этой операции продолжалось месяц. Вообще вся операция заняла два месяца. Когда они мне сказали, я говорю: «А когда стало известно?» Они говорят: «Месяц назад стало известно». Я говорю: «Замечательно, ребята. Вы что, месяц ждали, пока меня хлопнут? На живца что ли ловили? Посмотреть, кто из кустов выйдет, и меня убивать будет?» Они говорят: «Нет. Просто весь этот месяц все это было на уровне разговоров. Не понятно было, треп это или не треп, или серьезно это все. А вчера передали деньги – и стало понятно, что это все серьезно. Мы сразу пришли к тебе и сразу рассказали».
И мое участие в этой операции заняло месяц. И на протяжении этого месяца встречались, придумали эту легенду, что я ногу себе вывихнул, что дома сижу…

– А зачем понадобилась эта легенда?

На него давили, на подозреваемого в организации начали давить. Ему дали три недели на исполнение. Но потом начали давить и ускорять. Потому что, насколько я понимаю, хотели все это сделать к финалу Лиги Чемпионов, чтобы все это прогремело громче. И на него начали давить, его начали ускорять. А спецоперация еще не была подготовлена. Там был проведен гигантский объем работы. Там нужно было задействовать не только СБУ, но и полицию надо было задействовать, скорую помощь и судмедэкспертов, и в морге санитаров, и так далее, и тому подобное, и санкции получить, и прокуратура, и суды. И она не была готова. И чтобы обезопасить Цымбалюка, киллера, чтобы на него особого давлении не оказывали, мы придумали вот эту легенду, что я подвернул ногу и вообще сижу дома, и никуда не выхожу. И он уже этой легендой отмазывался, когда на него очередная порция приходила с Москвы – не где, когда… «Вот он сидит дома, вообще никуда не выходит».

– А с Цымбалюком вы когда познакомились?

Недели за две, наверное, до самой спецоперации. Он пришел ко мне домой с оперативным сотрудником. Не то, что познакомились. Его привели посмотреть на место будущего преступления, скажем так, чтобы он понимал, где это, что это, что за квартира, как лучше сделать… Пришел, зашел: «приятно познакомиться». «И вам тоже не хворать». Довольно шутливо у нас весь этот разговор прошел. Посмотрел, как лучше сделать. Потому что тогда было несколько версий: может быть, кто-то позвонил мне в дверь, я открыл дверь – меня застрелили в грудь. Тоже странно. Почему человек, за которым следили в России, который не подходил к дверному глазку в Москве без бейсбольной биты, а тут вдруг откроет дверь кому-то постороннему и неизвестному. Поэтому решили, что лучше легенда будет такая, что я пошел в магазин за водой. Не за хлебом я ходил, а за водой.

– А почему за водой?

За водой. Какая разница? Просто потом почему-то этот «фейкньюс» появился. Как рождается «фейкньюс»? Бабченко ходил за хлебом и был убит. Не за хлебом, а за водой, черт возьми, коллеги. Это важно.

Вот, что ходил в магазин, и он вошел в подъезд, поднялся со мной наверх. И когда я уже открывал дверь – уже расстрелял в спину с лестничной площадки. Это выглядело наиболее правдоподобно. Для этого его тоже привезли, там что-то обговорили – как лучше, что лучше, так-сяк…

– А почему не имитировали контрольный выстрел в голову? Не обсуждали с вами?

Это сложно, я думаю, насколько я понимаю. Может быть, чисто с точки зрения грима это было бы сложно. Не знаю. Такой момент не обсуждался вообще. Хотя я был готов. Я уже потом спросил, говорю: «Слушайте, как это вообще, насколько правдоподобно будет? Мне для правдоподобности в ляжку стрелять не будем?» На меня посмотрели вот такими глазами и говорят: «Ты что, идиот? Конечно, нет». Хотя я для правдоподобности был даже готов пойти и на это, в общем-то – черт с вами, давайте вы мне ляжку прострелим.
Но они сделали все красиво, все грамотно. Взяли мою футболку за пару дней до самой спецоперации. Отвезли куда-то на стрельбище. Прострелили ее по-настоящему. Кровь была настоящая, свиная. Гример приходил. То есть все было очень-очень натурально.

– И футболка была специально прострелена?

Да, специально. Вот до таких мелочей, до таких нюансов. Да.

– Слушайте. А Цымбалюк? Я не совсем понимаю. Он сразу пошел сдаваться в СБУ или там были какие-то нюансы?

Насколько я знаю, я же не могу за него тоже отвечать…

– Я спрашиваю то, что вы знаете.

Насколько я знаю – сразу. Потому что они пересекались в АТО с оперативными работниками. И он с теми, кого знал, как поступил этот закон – он просто позвонил и по старой дружбе сказал, что вот так и так. Это то, что мне известно.

– То есть у вас не было никаких сомнений в относительности чистоты его помыслов?

У меня сомнения были вообще, в принципе. Конечно, какие-то искры сомнения были до самого последнего момента. Я перестал бояться, когда меня в морг привезли. Только после этого я перестал бояться. Стало очень страшно, когда уже все было подготовлено, когда я лежу уже на полу, уже в крови, уже тепленький-горяченький, и он зашел. И тут мне действительно стало страшно. Думаю, сейчас точно пристрелит. Потому что все уже подготовлено, клиент сам пришел в руки.

Но, в общем, нет. Особых каких-то таких сомнений не было, за исключением каких-то, может быть, редких вспышек панических. Сомнения были с самого начала. Потому что, действительно, когда к тебе приходят и говорят, что ФСБ тебя хочет убить, давай проведем спецоперацию, то, естественно, первая реакция – это отражение. «Ребята, вы кто? Какое ФСБ, какое СБУ, какая спецоперация? Вообще я блогер, я пишу постики в «Фейсбуке». Я вообще нафиг никому не нужен. О чем вы вообще говорите?»

Но потом, когда начали работать, я увидел, как люди работают, как они действительно пашут. Потому что они действительно пахали. В моем случае люди работали, действительно работали.

– В чем «пах» выражался?

Мы постоянно были на связи, постоянно приезжали, думали, как лучше сделать, смотрели, как лучше сделать. Рыли носом, постоянно обеспечивали мне охрану, чтобы меня, не дай бог, не грохнули раньше времени.

– У вас уже охрана была с того момента, как начала готовиться эта спецоперация?

Чуть попозже.

– После того, как вы в ней стали принимать участие?

Да. Это сейчас понятно, что есть Герман и есть Цымбалюк. Цепочка более-менее ясна. А тогда же не было понятно – один Цымбалюк или несколько нанято исполнителей, один вообще Герман организатор или их несколько, этих групп. Потому что в России тогда пошла практика политических убийств, вспомните, на основе тендера. Кидается заказ, находится несколько групп, и кто первый работу делает, тот деньги и получает. Поэтому не было же понятно, сколько еще человек, есть ли еще какой-то супервайзер, какой-то наблюдатель, «пасут» или не «пасут» самого Цымбалюка, «пасут» или не «пасут» самого Германа, сколько этих людей, сколько их ходит.
Поэтому, как мне было сказано, основная задача – это сохранение твоей жизни. То есть обеспечение твоей безопасности – это первая и основная задача. И вторая задача – конечно, уже поймать всех этих людей, всю эту цепочку вскрыть.

– Скажите все-таки, как было с женой. Потому что в разных средствах массовой информации немножко разные версии излагаются. Вы начали тогда, появившись на публике, воскреснув, сразу перед ней извиняться. И от этого пошла версия, многократно потом растиражированная, что ваша жена Ольга ничего не знала и переживала вашу смерть, будто бы она была на самом деле.

Я не знаю, как из этого можно было сделать такой вывод. Конечно же, она знала. Конечно же, я ей сказал в самый первый день. Хотя меня очень просили не говорить никому, даже жене. Но я сказал: «Нет, ребята, как вы себе представляете? Конечно, я жене скажу». Пришел и в самый же первый день… Как только приехал, у нас был еще Леня Канфер. Он хотел делать со мной интервью. Я пришел, достал бутылку шампанского, говорю: «Давай выпьем». Мы выпили, посидели, поговорили. Леня ушел. И я ей рассказал. Говорю, что, вот так и так, встречался с СБУшниками, на меня пришел заказ. Они говорят, что на меня пришел заказ из России. Говорю, будем вот проводить операцию. Но она не обрадовалась этой информации.

– Я понимаю, что не обрадовалась. Не пыталась отговорить?

Нет, не пыталась. Потому что это же не поездка в Милан за шмотками. Как здесь отговорить? Все, жизнь изменилась. Понятно, что произошел очередной перелом. Чего здесь отговаривать, куда отговаривать? А что делать? Куда-то уехать? Найдут, если захотят.

– А ее жизнь была под угрозой?

Я не думаю, что ее жизнь была под угрозой.

– Извините за циничный разговор. Но мы же знаем, что часто вместе с главной мишенью погибает и кто-то, кто находится рядом с ним: водитель, охранник, член семьи.

Нет, в этом смысле, безусловно, да. В этом смысле ее жизнь была под угрозой, когда она находилась рядом со мной. Это я для нее представлял угрозу. Но мы так подумали, что угрозы ее жизни непосредственно нет, а есть угроза ее свободе. Потому что семья у меня тогда все еще жила в Москве. Просто так совпало, что они в это время приехали сюда. У дочки в школе были каникулы. Дочка учится там полтора месяца, а потом две недели каникул, и она приезжала ко мне сюда в Киев. И в этот момент они были в Киеве. Но потом все равно вернулись в Москву, потому что надо было продолжать вести обычный образ жизни, чтобы не дать понять, что информация известна, чтобы не сбить эту операцию. И они, по плану, также вернулись с дочкой в Россию.

Но, посовещавшись, мы поняли, что их тоже придется оттуда вывозить, их тоже придется оттуда эвакуировать. Потому что понятно, что как только в Москве узнают, что все это была инсценировка, и люди могут взбеситься и на истерике натворить там каких-нибудь глупых вещей. Не знаю. Подкинуть наркотики моей жене, чтобы ее посадить в тюрьму, чтобы меня отсюда вытащить – один из самых ходовых способов силовиков в России. Поэтому за несколько дней до спецоперации, что в машину влезло, три чемодана вещей, что собрали на скорую руку, погрузили и сюда приехали.

– Как сейчас? Семья где?

Семья со мной. Мы вместе.

– И все дети?

Нет. Дети уже взрослые. Детям уже по двадцать лет. У них уже свои дети есть. Они уже живут отдельной жизнью, отдельными семьями. Приемные дети – в России, за исключением одного нашего ребенка. Она к нам приезжает время от времени. Я думаю, что она будет жить с нами все-таки. Но остальные в России живут своей жизнью. У них свои семьи. Но их тоже пытались достать. С «Первого канала» звонили им. Они не под моей фамилией. Они ко мне никакого отношения не имеют. Официальный опекун у них – моя мама. То есть вот так вот просто взять эту информацию с бухты-барахты, откуда-то из «Фейсбука» невозможно. Я уверен, что это им «слили» откуда-то из паспортных столов или из опеки, или откуда-то еще.

– Приемные дети живут с вашей матерью под другой фамилией?

Нет, они уже сами по себе живут. Им уже 18, 19, 20, 21 год. Самой старшей – 21 год. У них уже свои семьи начинаются. Но их телефоны «слили» «Первому каналу». И с «Первого канала» начали звонить, их просто терроризировать. Довели одного моего ребенка до истерики. И, в общем, я потом написал, телефоны опубликовал, с которых звонили. Это девушка, в «Фейсбуке» ее профиль есть, редактор «Первого канала», которая звонила. Я сказал, что не трогайте моих детей, не надо. Их терроризировать тоже начали. Да.

– А как вам теперь живется?

У меня совершенно богемный образ жизни. Я ничего не делаю, я никуда не выхожу, работать мне не надо, тратиться мне ни на что не надо.

– Как это? На полном государственном содержании?

Нет, не на государственном содержании. Тратиться мне сейчас надо на еду. Мне покупать ничего не надо. Я сейчас не могу выйти и купить штаны. Я уже в который раз говорю. Потому что, если я сейчас пойду в магазин… Это же спецоперация. Надо подождать какое-то время, когда я смогу ходить по магазинам. Поэтому я, в общем-то, сибаритствую, ничего не делаю.

– Место жительства вам пришлось сменить, я так понимаю?

Ну конечно. Мы находимся в безопасном месте под постоянной охраной. Да, безусловно.

– А кто вас охраняет?

Это я не могу уже говорить.

– Народу много?

Достаточно.

– Вооружены хорошо?

Нормально.

– А допустим, если вам куда-то нужно?

Нам сюда нужно было на это интервью – вот привезли. Разрабатывается план, привозят, мы здесь работаем, и увозят.

– То есть это тоже маленькая спецоперация?

Каждый выход в город – это спецоперация.

– Я просто хочу пояснить, что люди, отвечающие за безопасность Аркадия, сказали нам, журналистам «Прямого канала», что единственное возможное место, где мы сможем записать вот это интервью – это пресс-центр Службы безопасности Украины, где мы собственно, в специальном помещении находимся. И из этого секрета не делаем. Потому что, как говорят, это место узнаваемо, здесь часто бывают съемки. Поэтому говорим вам чистую правду.
И каково оно, жить под охраной?

Неудобно, мягко говоря. Тяжело, конечно.

– Охрана с вами и в доме находится постоянно?

Я не могу говорить нюансы. Я подписал бумагу о том, что не могу говорить, как это происходит, как меня охраняют. Поэтому тонкости я сказать не могу. Но это, конечно, тяжело, безусловно. Потому что себе не принадлежишь, никуда не выйти, ничего. Но тут, как бы, без вариантов. Потому что какое-то время придется так пожить.

– А какое?

Я не знаю. Какое-то время.

– Пока не скажут, что все, вы в безопасности?

Я думаю, что до выборов президента Украины придется так жить. Это точно. Потому что все эти теракты были нацелены на дестабилизацию обстановки в Украине именно перед выборами. И пока выборы не пройдут, лично я степень рисков оцениваю как высокую, и СБУ тоже их оценивает как высокую. А дальше уже будем смотреть. Может быть, будет уже полегче.

– То есть, условно говоря, эта история с покушением, которое организовывалось через Германа, через Цымбалюка, эта история закрыта, но не исключено, что будут новые попытки?

Я уверен, что будут новые. Но не в качестве меня.

– Не в отношении вас?

Не в отношении меня. Но то, что новые попытки будут в отношении кого-то еще – я просто уверен в этом. Или какие-то подрывы, или еще что-то. Потому что Герману уже предъявлено обвинение не в попытке убийства  Бабченко, а Герману предъявлено обвинение в попытке проведения террористического акта путем убийства какого-то общественного публичного человека. То, что этим публичным человеком оказался я – это просто стечение обстоятельств. Но то, что мое убийство удалось предотвратить – это же не значит, что люди в Москве перестали работать. Деньги заходят, оружие заходит. Герман на суде сам говорит, что он не один, что таких групп даже в Киеве несколько. Так что, я уверен, что они будут работать.

– Почему все-таки выбор пал на вас, как вы думаете?

У меня есть предположение, есть логическая цепочка. Но пока идет следствие, я не могу о ней говорить, к сожалению. Я думаю, что не я должен был быть первым. Я думаю, что сначала первым должен был быть Айдер Муждабаев, если честно. Но потом поменяли на меня. И я догадываюсь почему. У меня предположение. К сожалению, я его сейчас пока не могу озвучить.

– Это связано с тем, как резко вы пишете о России, о том, что там происходит, о Путине?

Это связано с тем, что я начал писать про одного конкретного человека. У меня появились информаторы, источники информации, которые давали мне информацию, и я начала писать про одного конкретного человека.

– Путина вы имеете в виду?

Нет, не про Путина.

– А, вот так вот.

Про очередного посредника в этой цепочке, которая идет от Путина. Следующий человек после Путина.

– Скажите, пожалуйста, как вы все-таки отнеслись к тому, что люди, вас оплакивавшие, на следующий день, когда вы воскресли, так сказать, развернулись на 180 градусов и стали вас поносить?

Как я могу к этому относиться? Мое отношение к этому не имеет никакого значения. Стали поносить – и стали поносить. Мне это уже сейчас… У меня жизнь сложилась так, что я теперь другими категориями живу и другими критериями воспринимаю действительность. Мне надо жизнь с нуля строить. У меня основная проблема – как обеспечить более-менее относительно нормальное детство своему ребенку, чтобы он при этом еще и не был убит, был в безопасности. Я сейчас мыслю такими категориями.

А то, что кто-то там начинает говорить, что Бабченко подвел этические нормы журналистики, – мне это сейчас так до десятой степени все равно, что без разницы. Единственное, что я хотел бы сказать. Друзья, смотрите, вы все время говорите о гибридной войне, но что с ней делать, не знаете. А тут СБУ провела операцию, которую я лично оцениваю как блестящую операцию. Почему это блестящая операция? Потому что спецслужба государства подвергшегося агрессии провела операцию на условиях, навязанных агрессором, по правилам, навязанных агрессором, фактически на поле агрессора – и переиграла его. Вы хотели гибридную войну – пожалуйста, вот вам гибридная война. Это блестящая спецоперация с точки зрения гибридной войны.

А то, что вы не успели перестроиться и не нашли способов существования в этой новой изменившейся реальности – ну, друзья мои, у меня пока рецептов нет, как вам перестроиться, как вам существовать. Но вы ищите эти выходы. Потому что иначе вы вымрите как динозавры. Находите новые выходы, думайте, как вам существовать дальше.

– И все же, может быть, причина такой реакции части ваших друзей, товарищей, знакомых, просто людей, которые, не будучи с вами знакомыми, симпатизировали вам как журналисту, блогеру, заключается в том, что недостаточно прочувственную речь вы при вашем «воскресении» произнесли?

Может быть. Но я попросил же прощения у всех за то, что всем пришлось через это пройти. Ну не было других вариантов. Других вариантов не было. Нельзя был допустить утечки информации. Проводилась гигантская работа, чтобы информация не ушла. Пришлось это сделать. Если кто-то думает, что я прям рад всему этому и доволен всем этим, то совершенно нет.

– Я честно вам скажу, что ваше выступление – не обижайтесь – при процедуре «воскрешения» мне показалось немножко скомканным, знаете, застенчивой скороговоркой.

Да я был тогда в коматозном состоянии, в полукоматозном. Я спал всего несколько часов, был уставший как собака, вымотанный как собака. Вся эта процедура «воскрешение» по плану предполагалась через несколько дней.

– Через несколько дней?

Да, через несколько дней. Я думал, что я в этот день буду отдыхать. Для того чтобы посмотреть, как будут дальше раскручиваться события, чтобы…

– Может быть, и похороны предусматривались?

Нет, похороны не предусматривались. Похороны – это перебор. Об этом мы говорили. Сказано было, что хоронить не будем, но два-три дня ты побудешь мертвым, а потом воскреснешь.

– А как бы это легендировалось?

Лежит в морге – и лежит. Какая разница? Отвезли куда-то, проводят оперативные действия. Не знаю. Два-три дня можно подержать, чтобы вскрыть и получить больше информации. Но просто Герман купил билет, подозреваемый купил билет куда-то в Италию. Насколько я понимаю, возникло подозрение, что он может уйти, и пришлось все это делать на следующий же день. И поэтому я был комканный, уставший, невыспавшийся, вымотанный абсолютно. Да и я не готовился, в общем-то, никаких речей не писал. Я и не думал, что мне придется выступать, в общем-то.

– Для вас это было тоже неожиданностью, что вам сейчас придется выйти? Вас предупредили буквально накануне?

Не то, что неожиданностью. Я знал, что пресс-конференция будет. Но для меня это было уже настолько все второстепенное… Я понимаю, что для журналистов, для журналистского сообщества это действительно важнейшее событие – эта пресс-конференция, брифинг. А для меня это уже второстепенное действие было. Потому что месяц до этого мы жили в таком напряжении. А сутки до этого брифинга были вообще просто адовые.

– Вы представляете себе, сколько люди пережили за эти сутки?

Представляю. Поэтому еще раз, друзья мои и коллеги, еще раз хочу попросить прощения у всех, что вам пришлось через все это пройти. Но другого варианта не было.

– А когда вы были в морге, вы вообще думали о том, что сейчас переживают ваши хотя бы ближайшие коллеги и друзья?

Нет. В морге я уже ни о чем не думал. Обо всем этом я думал тот месяц, когда все это готовилось. Потому что мы понимали, насколько все это тяжело будет. И все это делать ужасно не хотелось. И Ольга, жена моя, сопротивлялась всячески, как только можно, своему участию во всем этом. Но, опять же, других вариантов не было. А в морге я уже не думал ни о чем. В морге я уже был… абсолютное опустошение, абсолютная пустота внутри, уже вообще никаких чувств. Как после боя – полная апатия, абсолютное опустошение. И не было никаких ни мыслей, ни чувств. Я там просто сидел, смотрел телевизор, кстати «Прямой». Единственный канал, который там показывал нормально, был «Прямой». Сидел и смотрел телевизор, курил и пил чай, и вообще ни о чем не думал.

– Там вы были под охраной? Никто случайно не мог обнаружить, что вы живой, курите и телевизор смотрите?

Меня завели. Санитар морга тоже был, конечно, поставлен в известность. Меня завели в комнату к санитару. Маленькое, небольшое помещение. Заперли там. И все, я там сидел.

– Ночью?

Несколько часов ночью.

– А потом?

А потом приехали, опять же, оперативники. Журналисты, по-моему, еще там оставались.

– Журналисты часов в пять, если мне память не изменяет, или шесть с вами встретились.

Утра?

– Вечера.

Нет-нет. В морг меня привезли часов в 11 вечера. Меня там видели. И потом еще тоже стояли и ждали.

– Я имею в виду, когда церемония «воскрешения».

В морге я был часов до двух-трех, наверное, ночи. Приехали оперативные сотрудники. Открыли окно. Я выпрыгнул через окно. Мы сели в тонированную машину, чтобы меня никто не заметил. Потому что там журналисты еще были. И отвезли в другое охраняемое место. Приехал я туда часов в пять утра. Все закончилось только в часов пять утра. Началось в шесть вечера, а закончилось в пять утра. То есть 11 часов шла сама операция. И помылся, попробовал поесть, попробовал поспать, провалился в какую-то полудрему. Утром проснулся. И потом уже пришли люди и сказали: сегодня едем.

– А что вам известно о дальнейшем расследовании?

Практически ничего. Я свою задачу выполнил. Дальше не мое дело. Я не лезу, я не спрашиваю. Я понимаю, что людям не до меня, люди работают. А мне самому никто не сообщает, Грицак с докладом не приходит по утрам. Поэтому что там сейчас – я не знаю. Это не мое дело. Люди делают свою работу.

– Не интересно?

Интересно, безусловно. Конечно, интересно. Но у нас с СБУ договоренность: они не учат меня писать статьи, а я не учу их расследовать преступления. Они делают свое дело – ну пусть и делают. Я то здесь причем?

– А все-таки, если смотреть реакцию на ваши публикации, вам угрозы приходили?

Постоянно, конечно, каждый божий день.

– Вы их всерьез воспринимали?

Большинство, конечно, не всерьез. 99%, наверное, не всерьез.

– А они где? В комментах к вашим постам в «Фейсбуке»?

В комментах и мне на телефон, и куда только не приходили. Когда приходили на неопубликованный телефон – вот эти, да, были всерьез. И приходили некоторые, которые я действительно воспринимал всерьез. Были такие.

– А вот так, чтобы кто-нибудь на улице подошел?

Нет. На улице, слава богу, не было.

– Со мной такое пару раз бывало в Киеве: что ко мне подходили люди и говорили что-то неприятное.

Нет. У Москве у меня такого не было.

– Два случая за десять лет жизни – это на самом деле очень немного.

Это прилично, все равно.

– Но все равно.

Я в Москве жил тоже в таком режиме, что я из дому лишний раз старался не выходить. А когда выходил, то я особо лицом не светил. Поэтому, нет, лично не было. Но было крайне неприятно, например, когда в интернете вывесили фотографию моего ребенка с моим домашним адресом, с реальным, настоящим моим адресом. И с подписью: «Зайди к либеральному ублюдку в гости, пожелай ему доброго утра». Такие угрозы я рассматриваю как реальные, да.

– Вам не казалось, что есть какая-нибудь другая страна, более безопасная, чем Украина?

Конечно, есть, безусловно.

– А почему вы не там?

Черт его знает. Так сложилось. Сначала, когда меня из России вывезли… я же из России не сам уехал – мне предложили. В Чехии есть фонд, основная деятельность которого помогать людям, попавшим в сложную ситуацию именно в России. Они в основном работают с адвокатами, но и с журналистами тоже. И когда началась вся эта травля, мне оттуда позвонили и сказали: «Вот есть возможность тебе приехать и пожить. Мы оплатим. И будем думать о том, чтобы там сделать вид на жительство, чтобы тебе вообще там остаться».

Но с Чехией не сложилось. МИД Чехии сейчас говорит, что Аркадий Бабченко к нам не обращался. Да вы чего, ребята? Год вас просили дать мне вид на жительство, сделать мне возможность жить в Чехии. Ни слуху, ни духу. А сейчас, оказывается, говорят, что Аркадий Бабченко не обращался.

– А со «Свободой» в Праге вы не пытались завести профессиональную деятельность?

Я ходил два раза на «Свободу».

– Там и «Свобода», и «Настоящее время».

Я приходил два раза на «Свободу». Два раза мне сказали, что вакансий пока нет. Нет так нет. Чего там, пороги что ли оббивать?

– Если называть вещи своими именами, на «Свободе» и на «Настоящем времени» вам в трудоустройстве отказали?

«Настоящее время» я не пробовал, потому что я на телевидение не хотел. Хотел именно на «Свободу». Но в «Свободе» отказали. Там действительно не было вакансий. И тут пришлось уехать. Потом пару месяцев я пожил в Израиле, а потом приехал сюда.

– В Израиле пытались найти работу?

Я в Израиле не хотел оставаться. Вообще я туда приехал просто пожить, перетусоваться, и работы я там не пытался найти. Бабушка у меня еврейка. Пытались найти ее корни, чтобы, может быть, податься на гражданство. Не нашли, и все затухло само собой. А потом приехал сюда и понял, что мое место здесь, и я себя почувствовал здесь полностью в своей тарелке. И остался здесь.

– А теперь сидите и ничего не делаете.

А теперь сижу и ничего не делаю.

– На телевидении вы сейчас не работаете?

Нет. Я сейчас нигде уже не работаю.

– Не безопасно вам ездить раз в неделю на ATR?

Это вообще, я думаю, самое глупое, что можно придумать – приезжать в известное место, в известное время, с регулярностью. Мне это просто никто не позволит сейчас сделать. Это однозначно.

– Даже так.

Да нет, мне пока хватает. Я как работал в «Фейсбуке», так, в общем-то, и работаю в «Фейсбуке». И появилось время наконец-то написать книгу, которую я давно-давно не могу написать. Мне было ужасно обидно, когда меня под Славянском чуть не грохнули, и когда здесь мне вот это сказали… Я думал, может быть, все-таки ничего не получится и, в конце концов, грохнут. Мне было ужасно обидно, что книга так и не написана. Потому что книга должна получиться хорошая. Там еще много не сказано, много еще мной не написано. А сейчас появилось время и наконец-то напишу, в конце концов.

– Напишете или уже пишете?

Уже пишу, конечно, да.

– Если говорить о том, что происходит в России, как вам кажется, сколько это еще продлится?

Долго. Мне кажется, Путин понял самое главное – Путин понял, что если постоянно заливать деньгами в каждую щель, в каждую форточку, тебя гонят в дверь – лезь в окно, гонят в окно – лезь в форточку… В каждую дырку в стене заливать «баблом», заливать и заливать, покупать и покупать – то, в конце концов, это срабатывает. И, по-моему, у него действительно это все начало срабатывать: и этот Чемпионат мира, и в 20-м году будет еще Лига Чемпионов, и то, и се. И к человеку опять начали ездить, человек опять стал рукопожатным. И Макрон вот уже с ним, и Трамп уже с ним встречается.

– Макрон с ним так сидел, обернувшись на трибуне.

Как не сидел, но все-таки сидел. Бойкота не было.

– У Макрона было сложное положение. Все-таки сборная Франции в финале Чемпионата мира, где бы он ни проходил, боюсь, многие избиратели бы не поняли его, если бы он не приехал и не поддержал сборную страны. А мое чисто визуальное впечатление, я смотрел, как это выглядело: сидел Макрон, потом сидел президент Хорватии. И они как-то вот… Эти двое – президент FIFA Инфантино и Путин – отдельно. А Макрон со своей хорватской визави – отдельно. Я лично прочитывал в этой ситуации, что Макрону очень неприятно находиться с Путиным на одной трибуне.

Приятно или не приятно, но, тем не менее, он находился. А FIFA вообще, по-моему, куплена вся полностью, мне так кажется.

– Я не про FIFA, а исключительно про президента Франции. Хочу просто за него заступиться. Потому что мне кажется, что он как раз про Путина все понимает больше, чем кто бы то ни был. И, может быть, жестче, чем кто бы то ни был, включая даже Меркель.

В общем, жесткой изоляции России не случилось. В Россию можно ездить, можно выступать. Этот режим, мне кажется, начинает не отвоевывать, конечно, былые позиции, но почва под ним уже не шатается, по-моему. Так что, мне кажется, это все затянет его существование надолго.

– Как надолго?

Ну надолго. Пока нефть есть, пока Путин живой – вот до этого момента все будет продолжаться так, как есть.

– Вы сказали, что вы хотите дожить до 96 лет, чтобы сплясать на могиле Путина. Почему именно до 96-ти?

Мне цифра нравится.

– Я долго над этим думал. Может быть, это как-то связано с потенциальной продолжительностью жизни вечнозеленого российского президента.

В конце концов, мне сейчас 40. Я надеюсь, что за полвека он кони отбросит уже. Я надеюсь, что он все-таки не вечный. Хотя, черт его знает, медицина сегодня таких успехов достигла, что и по 120 лет можно будет жить. Это было бы обидно.

– А что может изменить ситуацию в России, на ваш взгляд?

Смерть Путина и экономический коллапс, падения цен на нефть – вот только два варианта. Других вариантов я не вижу. Пока режим вполне еще устойчив.

– Смотрите, сейчас пошли неожиданно демонстрации и митинги против повышения пенсионного возраста.

В Москве 10 тысяч человек вышло. Ни о чем абсолютно. Нельзя говорить, что они массовые. «Схавают». И никаких внутренних потрясений не будет. Я в этом уже уверен на 100%. И Кемерово уже было, и эта свалка в Волоколамске, и пенсионный возраст. И сейчас можно делать вообще все, что угодно, абсолютно. Внутренних потрясений никаких в России не будет до того момента, когда экономическая ситуация не ухудшиться хотя бы до того, что происходит в Венесуэле. Но пока до этого далеко. На коленях с челобитной будут Путина молить: царь-батюшка, верни нам квартиры или верни нам пенсии… Но именно на коленях и именно с челобитной.

– И у вас нет надежды на молодых людей, которых вы видели на улицах российских городов? Тех людей, которые уже не смотрят «ящик», не смотрят кремлевские пропагандистские каналы, а черпают информацию о том, что происходит в стране и мире, из интернета. Вот эти 16-18-летние мальчики и девочки, которые выходили, скажем, в поддержку Навального.

Надежда всегда есть. Они выходили-выходили – ну и все. И потом случился Мундиаль – и они все начали орать: «Слава России», «Вперед Россия», «Мы опять великие». Тот же Навальный, пожалуйста, болел за сборную России и говорил о том, что Акинфееву надо дать Героя России. Была оппозиция против Путина, против всего, а потом Владимир Владимирович им кинул футбольный мячик – и они все надели кокошники и стали орать «Слава Россия». И чего? Какие теперь надежды?

– Этого я, честно говоря, тоже сам не понимаю. Хотя, наверное, объяснить могу. Политики бояться за свою популярность: ой не дай бог, те, кто за меня голосуют или могли бы проголосовать, тем не менее, болеют за сборную России.

Ну значит страна такая. Раз они бояться потерять электорат – значит такой электорат, значит электорату нужно какое-то «победобесие». Не важно какое – либо «крымнашеское победобесие», либо «девятомайское победобесие», либо «футбольное победобесие». На каком-то «победобесии» в итоге, в конце концов, электорат ломается.

– Вам никогда не приходило в голову, что «других избирателей у меня для вас нет»?

Отвечая на ваш вопрос, жду ли я каких-то перемен в России изнутри, – нет, все, не жду уже.

– Никакой политик, условный Навальный, никакой оппозиционный политик – яркий, харизматичный, способный повести за собой – Россию не изменит, вы считаете? Потому что такой народ, да?

Потому что такой народ, потому что нет политики. Потому что – куда он их поведет? Не понятно, куда вести. Потому что вести можно только в загон махать шариками. Вчера совершенно замечательная фотография мне попалась в ленте: что на митинг против пенсионной системы бойцов Росгвардии привезли на автобусах, раскрашенных символикой Чемпионата мира по футболу. Это просто великолепно.

– Наверное, просто не успели перекрасить.

Само собой, конечно, да. Но некого, некому и некуда вести. Все. Диктатура в России устоялась.

– Погодите. Умер диктатор. Вы приехали и сплясали у него на могиле.

Нет, это пока еще вопрос. Если он умрет, я совершенно не уверен, что в России сразу же на следующий день наступит демократия и свобода. Отнюдь не уверен. Потому что, я же говорю, решаться все будет либо во время «колбасных бунтов», либо со смертью диктатора. Если он умрет тихо-мирно на подъеме волны экономики – ну, глобальных потрясений не будет, Россия останется такой же, как есть. А если все будет решаться путем «колбасных бунтов» банально за буханку хлеба? Мы с вами говорили об этом в нашем прошлом с вами разговоре. Либеральная оппозиция совсем не является одной из самых сильных сил в России после Путина. Отнюдь нет.

– То есть вы считаете, что после его ухода, каким бы он ни был, к власти могут прийти еще более жесткие ребята?

Да, вполне.

– Например? Я имею в виду типаж. Я не имею в виду конкретных имен.

Я думаю, что это будет смесь какая-нибудь Мильчакова, Дугина, Лимонова, Проханова и немного либерального Навального – вот что-то такого плана. Потому что запрос на величие, запрос на очередные «победобесия» – они есть. «Крымнаш» действительно сплотил 96% населения этой страны. Это правда.

– То есть вы исключаете, что где-то там в российских верхах есть люди, которые понимают пагубность, пусть неполной, пусть относительно, но все-таки частичной международной изоляции, разрыва сотрудничества в тех или иных областях с внешним миром, и многого другого? Я не хочу перечислять все отрицательные элементы того, что представляет собой путинский режим. Ведь, условно говоря, когда у власти в Советском Союзе был Брежнев, потом Андропов, потом Черненко, там наверху были ведь люди, которые понимали, что, в принципе, так жить нельзя. И от этого и появился Горбачев и многие другие люди, которые начали реформы, даже не понимая, к чему они приведут.

Не исключаю. Я уверен, что такие люди есть. Но они не принимают решений, у них отсутствует субъектность – они не являются субъектами принятия решений. Решения принимают другие люди. Точнее – один человек. Решение принимает вообще один человек. Он живет в своем мире, он слушает совсем других своих советников. Мне понравилось, как Явлинский говорил, что после выборов на встрече с Путиным он спросил Путина: «Владимир Владимирович, вы понимаете, что может начаться война?» И Путин ему ответил: «Да, понимаю. Но мы победим». Все. Этот человек живет в таком мире.

– А он, как вы думаете, искренне верит в то, что если начнется война, то Россия победит?

Я думаю, что да. Я думаю, что он готовится к этому. Смотрите, реформа армии идет, и идет очень неплохо. Действительно разрабатывается, деньги туда вливаются. Российская армия сейчас и российская армия образца 2008 года – вот сейчас будет 10-летие оккупации Грузии – это две гигантские разницы. Это две совершенно разные армии. Реформу силовых структур он действительно сделал.

– А с кем воевать будет?

Кто нападет. Россия же живет в «кольце врагов». Все же хотят захватить Россию и выпить ее нефть-матушку.

– Это понятно. На самом деле ведь никто нападать не собирается.

Они же живут в мире, что на них все нападают, что все точат зубы на них, проклятое НАТО на них точит зубы. И я думаю, что когда-то они дойдут до мысли, что лучшая защита – это нападение. Я думаю, что они дойдут до мысли этой.

– Хорошо. Ваш прогноз: на кого будут нападать? На Украину?

Украина – это самое очевидное. Конечно, безусловно. Украина, Беларусь, видимо, по всей видимости.

– А зачем на Беларусь нападать? Там, во-первых, уже войска есть.

А чего бы ее теперь официально не вернуть в родную гавань? Ну отделилась несчастная, глупая младшая сестра от нас в 1991 году, ну вот осознала свою ошибку – пусть вернется. Новый «крымнаш» – чем плохо?

– Я не думаю, что Александр Григорьевич Лукашенко с этим согласится.

Я не думаю, что его будут спрашивать.

– Ведь он человек, который в состоянии легко перевернуться на 180 градусов и сделать какой угодно кульбит, и возглавить партизанское движение лично.

Безусловно. Но что-что, а Беларусь захватить у России сил хватит. Это уж точно.

– У немцев не хватило.

Немцы воевали с Советским Союзом. Это все-таки разные вещи. Я думаю, все равно в любом случае, мне кажется, это еще не конец. И, я думаю, относительно большая война все-таки еще будет. Украина, конечно, здесь самый первый и самый очевидный кандидат, к сожалению, на это дело.

– То есть вы не исключаете того, что Путин может предпринять попытку каких-то широкомасштабных военных действий против Украины?

Он же сам об этом говорит. Он же сам об этом каждый раз неоднократно говорит: что Киеву это может обернуться большими слезами, что это может привести к непоправимым последствиям. Он действительно готов. Сейчас эта патовая ситуация его более-менее устраивает. Когда его перестанет устраивать – я думаю, он будет готов…

– А что должно случиться, чтобы это перестало его устраивать?

Черт его знает. Самый, конечно, очевидный ответ – это ухудшение экономической ситуации и резкое, сильное, критическое падение уровня жизни. Тогда война, безусловно, лучшее средство отвлечения народонаселения от внутренних проблем. Но, может быть, в его голове покажется, что проклятый НАТО сделал какие-нибудь ну совсем уж недопустимые шаги, например.

– Допустим, вы правы. Вы сами в армии служили, у вас есть с чем сравнивать. Но вам не кажется, что как бы ни выросла боеспособность, боеготовность, вооруженность российской армии, но американская армия по сравнению с российской – две большие разницы?

Безусловно. Но все-таки, смотрите, единственные институты в России, которые сейчас Путин реформирует и которые Путин строит, – это силовые институты. Туда вливаются гигантские деньги. Они действительно обновляются, они действительно становятся лучшими в мире. И вот начинается какой-то кризис. И, кроме силовых институтов, у Путина нет вообще никаких других инструментов. Какие инструменты он будет использовать? Только силовые. У него просто нет других никаких. В конце концов, они когда-нибудь придут в такую патовую ситуацию, когда им придется использовать армию. У него просто не будет выхода.

– Я все никак не могу поверить в то, что у него есть для этого достаточно других ресурсов. Потому что ведь кроме армии нужны еще деньги, нужна экономика. И нужны люди, которые будут готовы идти и погибать.

Таких людей у него 100 миллионов. И спрашивать их об их готовности никто не будет. В 33 году в Германии тоже никто не хотел никуда идти и погибать. А в 39-м их уже никто не спрашивал. А в 45-м их не спрашивали уже совсем. И если говорить о том, что это продлиться десятилетия – конечно, нет. Это продлиться, может, год-два от силы, максимум, наверное. Но кровушки-то они успеют за это время попить, дай боже.

– И что с этим делать?

Не знаю. Понятия не имею. Экономическое внушение, экономические санкции, изоляция, не приезжать на чемпионат мира хотя бы. Но Европа к этому не готова. Европа хочет торговать. Опять «бабло» побеждает добро. Опять Голландия, извините меня, у которых сбили этот «Боинг», которые на своей шкуре почувствовали, что это такое. Голландская фирма помогает строить, поставляет оборудование для строительства опор Керченского моста в Крым. «Бабло» побеждает добро. Я не знаю, что с этим делать.

– С другой стороны, смотрите, испанцы, португальцы, французы договариваются о том, что будут расширять свои возможности по приему танкеров с сжиженным газом для того, чтобы уменьшить свою зависимость, а дальнейшем и зависимость всей Европы от поставок российского газа. Хороший симптом.

Безусловно, хороший. Дай бог, чтобы у них это получилось. Но, опять же, Владимир Владимирович «Северный поток – 2» продавливает и продавливает – и я совсем не исключаю, что продавит, в конце концов.

– При этом эксперты говорят, что «Северный поток – 2» – это не столько попытка привязать Европу к энергетическим ресурсам России, ведь высказываются серьезные сомнения в том, что там есть достаточно газа, чтобы хотя бы наполовину его заполнить, сколько способ дать заработать Тимченко и братьям Ротенбергам, чьи компании за деньги «Газпрома» и, вполне вероятно, по каким-то невероятно завышенным сметам укладывают вот эти трубы на дно Балтийского моря.

Дай бог. Я был бы просто рад, если действительно все будет так. Потому что я коррупцию в России только поддерживаю. Я совершенно не понимаю, зачем бороться с коррупцией в России, потому что некоррумпированный Рейх мне кажется гораздо более опасным, чем коррумпированный. Пусть разъедают сами себя изнутри.

– Помимо смерти вечнозеленого президента и драматического падения цен на нефть, глядишь, еще есть третья перспектива – коррупция, которая может разъесть Россию изнутри окончательно.

Не думаю. И Третий Рейх при Гитлере был вполне себе коррумпированным. А Северная Корея – это вообще коррумпированная как никто, как Советский Союз в поздние 80-е, где все решалось только за деньги.

– Но есть другая точка зрения: что там потихонечку «перестройка» начинается.

Похоже на то, да. Дай бог.

– Во всяком случае, я с интересом читал статью про Ким Чен Ына: какое он замечательное и совершенно неожиданное впечатление произвел на людей, которые с ним общались на каком-то приеме. Когда была первая встреча между Северной и Южной Кореями, он демонстрировал свои обаятельность, образованность… Вы курите?

Да.

– Вы как курильщик должны оценить. Ким Чен Ын, говорят, сигареты изо рта не выпускает. И даже не стесняется держать зажженную сигарету в руках, когда, скажем, посещает детский сад или ясли, под объективами телекамер. А вот на том приеме он ни разу к куреву не притронулся, для того чтобы произвести политкорректное впечатление, по нынешним временам, на уже совершенно некурящую западную публику.

На Vape ему надо переходить.

– Может быть. Но, во всяком случае, возвращаясь все-таки к России – вы абсолютный пессимист?

Нет, не абсолютный. Россия сейчас все-таки, на мой взгляд, по-прежнему еще не вышла с точки бифуркации, не качнулась ни в ту сторону, ни в эту – ни в сторону полного адища и ни в сторону какой-то свободы. Она еще находится на этой развилке. И шансы, конечно, остаются, безусловно.

– А если говорить о вашей нынешней жизни, эта жизнь в заточении, если угодна, под охраной, без возможности выйти на улицу, с кем-то пообщаться, куда-то поехать, набраться новых впечатлений, – вы не боитесь, что она подтачивает вас как творческого человека, как журналиста? Журналисту очень важно быть в контакте с окружающим миром.

Слава богу, есть «Фейсбук». Слава богу, уже появились социальные сети. И, в принципе, можно не выходить из дома и быть в курсе всех событий, и общаться с людьми на той стороне планеты. Так что, это спасает. По большому счету, я же говорю, я и в Москве из дома без лишней необходимости не выходил. Я, в общем-то, привык к такой жизни. И, по большому счету, моя жизнь изменилась не так уж и сильно. Опять же, я как там писал свои посты в «Фейсбуке», так и здесь пишу свои посты в «Фейсбуке».

Работа? Можно работать по «удаленке». Можно на радио вести по «Скайпу», можно на телевидении том же вести по «Скайпу». Это тоже сейчас не проблема. Просто пока возможности такой не было и не обсуждалось. Особых. Понимаете, особых результатов вот эта вот операция российских спецслужб не дала. Потому что сижу я в заточении, но все равно я присутствую, в «Фейсбуке» я все равно по-прежнему есть – как писал, так и пишу. Пока – нет.

– И совсем-совсем последний вопрос. Вы боитесь за свою жизнь?

Да, безусловно, конечно.

– Бояться за свою жизнь – это непременно быть трусом, как вас некоторые упрекают?

Да и правильно меня упрекают. Я не то, что трус, а я вообще самый трусливый человек на свете, которых я только я знаю. Потому что каждая поездка в командировку – для меня это… я от страха «кирпичами какаю». Прошу прощения. Но я оцениваю риски адекватно. Я понимаю, что эти риски серьезные. Безусловно, я боюсь за свою жизнь. Но это совсем не значит, что я буду меняться. Нет, я не буду меняться. Если вы имеете в виду, что бояться за свою жизнь – это значит равно замолчать, – нет, я не замолчу. Я буду бояться за свою жизнь, я буду опасаться за свою жизнь, но при этом я буду делать ровно то же все самое, что и делал, и писать то же самое, что и делал, и теми же словами, какими и писал.

Также следите за «Прямым» в Facebook, Twitter , Telegram и Instagram.